— Да, это так. То есть, коли хочешь, оно и не «так», но уж если допустить
в принципе, что можно делать все, что хочешь, то лучше свиней разводить, нежели вращать зрачками. Итак, это решено. Ты исполнил первую половину своей программы, ты разорил кабаки, положил предел семейным разделам, упразднил общину… затем?
Неточные совпадения
— Посмотри, Митька, ведь даже Никита не может прийти
в себя от твоего назначения! — заметил Погонин, — Никита! говори, какие могут быть у Козленка
принципы?
— Браво, Никита! И если он еще хоть один раз заикнется о
принципах, то скажи Дюссо, чтоб не давал ему
в долг обедать!
Во-первых, там никто не называл его ни Митей, ни Митенькой, ни Козликом, ни Козленком, а звали все вашеством, и только немногие аристократы позволяли себе употреблять
в разговоре его имя и отчество; во-вторых,
в его наружности появилась сановитость и какая-то глянцевитая непроходимость; в-третьих,
в голове его завелось целое гнездо
принципов.
Следовательно, если вы приобретете себе исключительное право ходить
в баню, то ясно, что этим самым приобретете и исключительное право опрятности; ясно, что на вас будут указывать и говорить: «Вот люди, которые имеют право ходить
в баню, тогда как прочие их соотечественники вынуждены соскабливать с себя грязь ножом или стеклом!» Ясно, что у вас будет
принцип!
— Потому что главная цель, к которой мы должны стремиться, — продолжал Собачкин, — это приобрести
в свою собственность
принцип, так сказать, нравственный! А затем…
Напрасно вопияли «стригуны», что
в настоящие «торжественные минуты» не до дрязгов, а надо, дескать, подумать о спасении
принципа и дать хороший отпор бюрократии — никто не убеждался и не унимался.
Он даже слегка рассуждал о
принципах и
в «шутливом русском тоне» проходился насчет бюрократии, и хотя рассуждения его были отменно глупы, но они удовлетворяли «крепкоголовых», которые
в ответ ему ласково сопели.
Повторяю:
принципы эти были очень просты и заключались
в том, чтобы взяток не брать, к рылобитию не прибегать и с самоотвержением корпеть над рапортами и ведомостями.
— Извините, excellence, но я так мало посвящен
в пружины степной политики (la politique des steppes), что многого не могу уразуметь. Так, например, для чего вы вмешиваетесь
в дела других? Ведь эти «другие» суть служители того же бюрократического
принципа, которого представителем являетесь и вы? Ибо, насколько я понимаю конституцию степей…
Алексей Александрович сочувствовал гласному суду
в принципе, но некоторым подробностям его применения у нас он не вполне сочувствовал, по известным ему высшим служебным отношениям, и осуждал их, насколько он мог осуждать что-либо высочайше утвержденное. Вся жизнь его протекла в административной деятельности и потому, когда он не сочувствовал чему-либо, то несочувствие его было смягчено признанием необходимости ошибок и возможности исправления в каждом деле.
— Забыл я: Иван писал мне, что он с тобой разошелся. С кем же ты живешь, Вера, а? С богатым, видно? Адвокат, что ли? Ага, инженер. Либерал? Гм… А Иван — в Германии, говоришь? Почему же не в Швейцарии? Лечится? Только лечится? Здоровый был. Но —
в принципах не крепок. Это все знали.
Национальность и борьба за ее бытие и развитие не означает раздора в человечестве и с человечеством и не может быть
в принципе связываема с несовершенным, не пришедшим к единому состоянием человечества, подлежащим исчезновению при наступлении совершенного единства.
И — пожалуй — засмеялись бы над тем, кто вздумал бы серьезно настаивать на необходимости развития и разлития правил в общественной массе и обращении их
в принципы — так же настоятельно и неотложно, как, например, на необходимости неотложного построения железных дорог.
Неточные совпадения
Я просто по
принципу не пойду, чтобы не участвовать
в гнусном предрассудке поминок, вот что!
Степан Аркадьич знал, что когда Каренин начинал говорить о том, что делают и думают они, те самые, которые не хотели принимать его проектов и были причиной всего зла
в России, что тогда уже близко было к концу; и потому охотно отказался теперь от
принципа свободы и вполне согласился. Алексей Александрович замолк, задумчиво перелистывая свою рукопись.
Он был верующий человек, интересовавшийся религией преимущественно
в политическом смысле, а новое учение, позволявшее себе некоторые новые толкования, потому именно, что оно открывало двери спору и анализу, по
принципу было неприятно ему.
— Неужели ты это тоже из
принципа? — улыбаясь сказал Степан Аркадьич, отыскивая
в темноте свою фуражку.
— Да, это очень верно, — сказал он, когда Алексей Александрович, сняв pince-nez, без которого он не мог читать теперь, вопросительно посмотрел на бывшего шурина, — это очень верно
в подробностях, но всё-таки
принцип нашего времени — свобода.