Неточные совпадения
Всегда я думал, что вся беда наша в
том, что мы чересчур много шуму делаем. Чуть что — сейчас шапками закидать норовим, а
не то так и кукиш в кармане покажем. Ну, разумеется, слушают-слушают нас, да и прихлопнут. Умей ждать, а
не умеешь — нет тебе ничего! Так что, если б мы умели ждать,
то, мне кажется, давно бы
уж дождались.
Поэтому-то вот я и говорил всегда: человеческое благополучие в тишине созидаться должно. Если
уж не миновать нам благополучия, так оно и само нас найдет. Вот как теперь: нигде
не шелохнется; тихо, скромно, благородно. А оно между
тем созидается себе да созидается.
Я думаю, впрочем, тетенька, что в конце концов произрастут. Потому что
уж если теперь нам бог, за нашу тихость,
не подаст, так
уж после
того я и
не знаю…
И все-таки сдается: нет
уж, пусть лучше ни Удав, ни Дыба
не"достигнут"! Побегают, помятутся, да с
тем пусть и отъедут. Вот это было бы хорошо! Тетенька! голубушка! помолитесь, чтоб они
не достигли!
Встанете утром, помолитесь и думаете: а ведь и я когда-то"бреднями"занималась! Потом позавтракаете, и опять: ведь и я когда-то… Потом погуляете по парку, распорядитесь по хозяйству и всем домочадцам пожалуетесь: ведь и я… Потом обед, а с ним и опять
та же неотвязная дума. После обеда бежите к батюшке, и вся в слезах: батюшка! отец Андрон! ведь когда-то… Наконец, на сон грядущий, призываете урядника и
уже прямо высказываетесь: главное, голубчик, чтоб бредней у нас
не было!
Тогда он
уж бесстрашно может, на всей своей воле, антибредом заняться, и все будут говорить:"Из какого укромного места этот безвестный рыбарь явился? что-то мы его как будто прежде
не замечали!"А между
тем — он самый и есть!
На седьмой день мы все слова перезабыли. Сидим друг против друга и вздыхаем. Сверх
того, я лично чувствую, что у меня во всем теле зуд. Господи! да
уж не кузька ли на меня напал?
"Порфирородные"-то ушли, а восточные римляне и при"Мохамедовых сынах"остались при прежних занятиях, с
тем лишь изменением, что
уж не"багрянородные", а Мохамедовы сыны мужей обратили в рабство, а жен и дев (которые получше) разобрали по рукам.
Но ныне это учение признается
уже неудовлетворительным, и сами участковые надзиратели откровенно заявляют, что
не ради их общая польза существует, а, напротив
того, они ради общей пользы получают присвоенное содержание.
Только
уж само собой разумеется, что если мы решаемся"внушать доверие",
то об errare надо отложить попечение и для себя и для других. Потому что, в противном случае, возьмет"молодец"в руки счеты, начнет прикладывать да высчитывать, и окажется, что ничего дешевого у нас в будущем, кроме кузьки да гессенской мухи,
не предвидится.
По форме современное лганье есть
не что иное, как грошовая будничная правда, только вывороченная наизнанку. Лгун говорит"да"там, где следует сказать"нет", — и наоборот. Только и всего, Нет ни украшений, ни слез, ни смеха, ни перла создания — одна дерюжная, черт ее знает, правда или ложь. До такой степени"черт ее знает", что ежели вам в глаза
уже триста раз сряду солгали,
то и в триста первый раз
не придет в голову, что вы слышите триста первую ложь.
Дальнейший ход дела известен. Но какие бы решения комиссия ни приняла, во всяком случае, дело обошлось бы тихо, благородно. В самом крайнем случае, если б
не последовало даже никаких решений,
то ведь и это
уж был бы результат громадный. Во-первых, удовлетворена была бы благородная (humanum est — что может быть этого выше!) потребность блуждания; во-вторых, краеугольные камни были бы основательно ощупаны, и оказалось бы, что они целехоньки…
Общее правило таково: баловать ренегата лишь до
тех пор, пока
не успеют выкупать его в помоях; когда же убедятся, что он по уши погрузился в золото и что возврат в первобытное состояние для него
уж немыслим,
то ограничиваются скудными подачками и изобильными пинками.
И
не будет у нас ни молока, ни хлеба, ни изобилия плодов земных,
не говоря
уже о науках и искусствах. Мало
того: мы можем очутиться в положении человека, которого с головы до ног облили керосином и зажгли. Допустим, что этот несчастливец и в предсмертных муках будет свои невзгоды ставить на счет потрясенным основам, но разве это облегчит его страдания? разве воззовет его к жизни?
Ясно и многое другое, да ведь ежели примешься до всего доходить, так, пожалуй, и это письмо где-нибудь застрянет. А вы между
тем уж и теперь беспокоитесь, спрашиваете: жив ли ты? Ах, добрая вы моя! разумеется, жив! Слава богу,
не в лесу живу, а тоже, как и прочие все, в участке прописан!
— И всего-то покойный грибков десяток съел, — говорит он, — а
уж к концу обеда стал жаловаться. Марья Петровна спрашивает: что с тобой, Nicolas? а он в ответ: ничего, мой друг, грибков поел, так под ложечкой… Под ложечкой да под ложечкой, а между
тем в оперу ехать надо — их абонементный день. Ну,
не поехал, меня вместо себя послал. Только приезжаем мы из театра, а он
уж и отлетел!
Наше общество немногочисленно и
не сильно. Притом, оно искони идет вразброд. Но я убежден, что никакая случайная вакханалия
не в силах потушить
те искорки, которые
уже засветились в нем. Вот почему я и повторяю, что хлевное ликование может только наружно окатить общество, но
не снесет его, вместе с грязью, в водосточную яму. Я, впрочем,
не отрицаю, что периодическое повторение хлевных торжеств может повергнуть общество в уныние, но ведь уныние
не есть отрицание жизни, а только скорбь по ней.
Сначала она испугалась и чуть на мостовую
не грохнулась; но когда увидела мои распростертые руки,
то и сама умилилась душой. А через несколько минут мы
уже беседовали, как старые приятели.
— А как попала?.. жила я в
ту пору у купца у древнего в кухарках, а Домнушке шестнадцатый годок пошел. Только стал это старик на нее поглядывать, зазовет к себе в комнату да все рукой гладит. Смотрела я, смотрела и говорю: ну говорю, Домашка, ежели да ты… А она мне: неужто ж я, маменька, себя
не понимаю? И точно, сударь! прошло ли с месяц времени, как
уж она это сделала, только он ей разом десять тысяч отвалил. Ну, мы сейчас от него и отошли.
И всегда она считается в части с
тем, кто в трынку выигрывает, А в час, или много в половине второго ночи,
уж ни одного огня в квартире
не видно. Так что и соседи, видя, как Ератидушка солидно ведет себя,
не нарадуются на нее.
До
того дошло, что даже от серьезных людей случается такие отзывы слышать: мерзавец, но на правильной стезе стоит. Удивляюсь, как может это быть, чтоб мерзавец стоял на правильной стезе. Мерзавец — на всякой стезе мерзавец, и в былое время едва ли кому-нибудь даже могло в голову прийти сочинить притчу о мерзавце, на доброй стезе стоящем. Но, повторяю: подавляющие обстоятельства в такой степени извратили все понятия, что никакие парадоксы и притчи
уже не кажутся нам удивительными.
Петь"страх врагам!"очень выгодно, а дирижировать при этом оркестром — и
того выгоднее: Дракины это поняли. Поэтому-то они и поползли такою массой в Петербург, в чаянии доказать, что никто так ловко
не сумеет за шиворот взять, как они. С помощью этой песни
уже многие на Руси делишки свои устроили — отчего же
не устроить себя
тем же способом и Никанору Дракину? Поющий эту песню внушает доверие; доверие приводит за собой почести, а почести приближают к казенному сундуку…
И если ему вздумается, например, сжить вас со света (ах, как это нынче легко!),
то вы
уж не отделаетесь от него ни крестом, ни пестом.
Совсем
не из-за этого, милый друг. По крайней мере, я вовсе
не бредил об
том, чтоб бог привел мне дожить до поглощения Дракиным всех отраслей правящей деятельности, и ежели этому суждено сбыться,
то уж, конечно,
не я по этому поводу воскликнул:"Ныне отпущаеши…"
Несомненно, что это слово принадлежит к числу"хороших", но
не менее несомненно и
то, что едва успело оно сказаться и войти в обращение, как около него
уже выросло чуть
не целое столпотворение.
Жарь! — вот извечный секрет непочатых, но
уже припахивающих тлением людей, секрет, в котором замыкается и идея возмездия, и идея поучения. Всех жарь, а в
том числе и их, прохвостов, ибо они и своей собственной шкуры
не жалеют. Что такое шкура! одну спустишь — нарастет другая! Эта уверенность до такой степени окрыляет их, что они подставляют свои спины почти играючи…
Уже современники читают его
не иначе, как угадывая смысл и цель его писаний и комментируя и
то и другое каждый по-своему; детям же и внукам и подавно без комментариев шагу ступить будет нельзя.
Сами по себе взятые, они заслуживают поощрения и похвалы, но ежели их начнут выкрикивать поголовно все Пафнутьевы,
то из совокупности этих криков образуется вой, который будет свидетельствовать
уже не о содействии, а о разнузданности страстей.
Все это время я был необыкновенно расстроен. Легкомысленные приятели до
того надоели своими жалобами, что просто хоть дома
не сказывайся… Положим, что время у нас стоит чересчур
уж серьезное; но ежели это так,
то, по мнению моему, надобно и относиться к нему с такою же серьезностью, а
не напрашиваться на недоразумения. А главное, я-то тут при чем?.. Впрочем, судите сами.
И точно: у мирового судьи судоговорение
уж было, и
тот моего друга, ввиду единогласных свидетельских показаний, на шесть дней под арест приговорил. А приятель, вместо
того, чтоб скромненько свои шесть дней высидеть, взял да нагрубил. И об этом
уже сообщено прокурору, а прокурор, милая тетенька, будет настаивать, чтоб его на каторгу сослали. А у него жена, дети. И все оттого, что в трактир,
не имея"правильных чувств", пошел!
— Это
уж, братец, твое дело. Я и сам говорю: вместо
того, чтоб дома скромненько сидеть, вы все, точно сбесились, на неприятности лезете! Но
не об
том речь. Узнал ли ты, по крайней мере, кто этот мужчина был?
Делать нечего, пришлось выручать. На другое утро, часу в десятом, направился к Дыбе. Принял, хотя несколько как бы удивился. Живет хорошо. Квартира холостая: невелика, но приличная. Чай с булками пьет и молодую кухарку нанимает. Но когда получит по службе желаемое повышение (он было перестал надеяться, но теперь опять возгорел),
то будет нанимать повара, а кухарку за курьера замуж выдаст. И тогда он, вероятно, меня
уж не примет.
— И дельно.
Не шатайся по конкам, а дома сиди. Чем дома худо? На улице и сырость, и холод, а дома всегда божья благодать. Да и вообще это
не худо, что общество само себя проверить хочет… А
то уж ни на что непохоже, как распустили!
Покуда происходил этот опрос, я сидел и думал, за что они на меня нападают? Правда, я был либералом… ну, был! Да ведь я
уж прозрел — чего еще нужно? Кажется, пора бы и прост…
то бишь позабыть! И притом, надо ведь еще доказать, что я действительно… был? А что, ежели я совсем"
не был"? Что, если все это только казалось?Разве я в чем-нибудь замечен? разве я попался? уличен? Ах, господа, господа!
— Знаю, что много. А коли в ревизские сказки заглянешь, так даже удивишься, сколько их там. Да ведь
не в ревизских сказках дело. Тамошние люди — сами по себе, а служащие по судебному ведомству люди — сами по себе. И
то уж Семен Григорьич при мне на днях брату отчеканил:"Вам, Павел Григорьич,
не в судебном бы ведомстве служить, а кондуктором на железной дороге!"Да и это ли одно! со мной, мой друг, такая недавно штука случилась, такая штука!.. ну, да, впрочем,
уж что!
"Ну, слава богу, теперь, кажется, потише!" — вот возглас, который от времени до времени (но и
то, впрочем,
не слишком
уж часто) приходится слышать в течение последних десяти — пятнадцати лет. Единственный возглас, с которым измученные люди соединяют смутную надежду на успокоение. Прекрасно. Допустим, что с нас и таких перспектив довольно: допустим, что мы
уж и тогда должны почитать себя счастливыми, когда перед нами мелькает что-то вроде передышки… Но ведь все-таки это только передышка — где же самая жизнь?
Не говорите же, голубушка:"вот так потеха!"и
не утешайтесь
тем, что бессмыслица
не представляет серьезной опасности для жизни. Представляет; в том-то и дело, что представляет. Она опасна
уж тем, что заменяет своим суматошеством реальную и плодотворную жизнь, и если
не изменяет непосредственно жизненной сущности,
то загоняет ее в такие глубины, из которых ей
не легко будет вынырнуть даже в минуту воссияния.
Такого рода преступления были довольно часты, потому что и наставники и преподаватели были до
того изумительные, что нынче таких
уж на версту к учебным заведениям
не подпускают.
Наконец, бывает и так: узник без всяких разговоров вопиет: пощади! — и с доверием ждет. Эта манера наиболее согласная с обстоятельствами дела и потому самая употребительная на практике. Она имеет характер страдательный и ни к чему
не обязывает в будущем. Конечно, просить прощения вообще
не особенно приятно, но в таком случае
не надобно
уже шалить. А если хочешь шалить и на будущее время,
то привередничества-то оставь, а прямо беги и кричи: виноват!
Во всяком случае, милая тетенька, и вы
не спрашивайте, с какой стати я историю о школьном карцере рассказал. Рассказал — и будет с вас. Ведь если бы я даже на домогательства ваши ответил:"тетенька! нередко мы вспоминаем факты из далекого прошлого, которые, по-видимому, никакого отношения к настоящему
не имеют, а между
тем…" — разве бы вы больше из этого объяснения узнали? Так
уж лучше я просто ничего
не скажу!
И вновь повторил, что война ведется только против неблагонадежных элементов, а против благонадежных
не ведется. И притом ведется с прискорбием, потому что грустная необходимость заставляет. Когда же я попросил его пояснить, что он разумеет под выражением"неблагонадежные элементы",
то он и на эту просьбу снизошел и с большою готовностью начал пояснять и перечислять.
Уж он пояснял-пояснял, перечислял-перечислял — чуть было всю Россию
не завинил! Так что я, наконец, испугался и заметил ему...
Допустим, что ни в борьбе, ни в обороне он успеха
не достигнет, но
уж и
то будет прибыль, что его деятельность найдет какой-нибудь выход.
Я разом проглотил оба номера, и скажу вам: двойственное чувство овладело мной по прочтении. С одной стороны, в душе — музыка, с другой — как будто больше чем следует в ретираде замечтался. И, надо откровенно сознаться, последнее из этих чувств, кажется, преобладает. По крайней мере, даже в эту минуту я все еще чувствую, что пахнет, между
тем как музыки
уж давным-давно
не слыхать.
Что Ноздрев будет с капитальцем (особливо ежели деньгами подписчиков распорядится) — это дело возможное. Но чтобы он был"умницей" — с этим я, судя по вышедшим номерам, никак согласиться
не могу. Во-первых, он потому
уж не умница, что
не понимает, что времена переходчивы; а во-вторых, он до
того в двух номерах обнажил себя, что даже виноградного листа ему достать неоткуда, чтобы прикрыть, в крайнем случае, свою наготу. Говорят, будто бы он меценатами заручился, да меценаты-то чем заручились?
Каким образом весь этот разнокалиберный материал одновременно в нем умещается — этого я объяснить
не могу. Но знаю, что, в сущности, он замечательно добр, так что стоит только пять минут поговорить с ним, как он
уже восклицает: вот мы и объяснились! Даже в
том его убедить можно, что ничего нет удивительного, что его
не призывают. Он выслушает, скажет:
тем хуже для России! — и успокоится.
Тем не менее Грызунов понял, что восхищаться целый вечер Ноздревым да Ноздревым — хоть кого утомит. Поэтому он решился устроить для гостей дивертисмент, который, впрочем, был им обдуман
уже заранее.
— Было у нас этих опытов! довольно было! — воскликнул он, — были и"веянья"! были и целые либеральные вакханалии! и даже диктатура сердца была! Только теперь
уж больше
не будет! Аттанде-с. С"веяниями"-то придется повременить… да-с!
Не говоря
уже о
том, что возвышенная мысль сама по себе обладает изумительною живучестью, преследование сообщает ей еще новую и своеобразную силу: силу поучения.
А история с кандалами между
тем мало-помалу разъясняется, а Удав с Дыбой хотя и продолжают, по существу, проповедовать, что истина и кандалы понятия равносильные, однако
уж настолько
не уверены в успехе своей проповеди, что вынуждаются уснащать ее величайшими оговорками.
Так что
не успеет читатель оглянуться (каких-нибудь 10 — 12 страниц разгонистой печати — вот и вся эрудиция!), как
уже знает, что сильная власть именуется сильною, а слабая слабою, и что за всем
тем следует надеяться, хотя с другой стороны — надлежит трепетать.