Неточные совпадения
Помните ли вы,
как мы с вами волновались?
Это было
так недавно. То расцветали надеждами, то увядали; то поднимали голову,
как бы к чему-то прислушиваясь, то опускали ее долу, точно всё, что нужно, услышали; то устремлялись вперед, то жались к сторонке… И бредили, бредили, бредили — без конца!
Лично я не плескал руками ни оправдательным, ни обвинительным приговорам присяжных, но все-таки говорил:"Слышали? тетенька-то
как отличилась?"А главное: я"подпевал"(не"бредил", в истинном значении
этого слова, а именно"подпевал") —
этого уж я никак скрыть не могу!
Так вот
как соберешь все
это в один фокус, да прикинешь, что за сие, по усмотрению управы благочиния, полагается, — даже волос дыбом встанет!
Впрочем, вся заслуга отрезвления (ибо я уверен, что
этот процесс уже совершился в вас) на вашей, душенька, стороне. Я же
как прежде был хорош,
так и теперь хорош.
Вот если бы мы были простые тати — слова нет, я бы и сам скорого суда запросил. Но ведь мы, тетенька,"разбойники печати"… Ах, голубушка! произношу я
эту несносную кличку и всякий раз думаю: сколько нужно было накопить в душе гною,
каким нужно было сознавать себя негодяем, чтобы
таким прозвищем стошнило!
Только они думают, что без них
это благополучие совершиться не может. Когда мы с вами во время оно бреднями развлекались, нам как-то никогда на ум не приходило, с нами они осуществятся или без нас. Нам казалось, что, коснувшись всех, они коснутся, конечно, и нас, но того, чтобы при сем утащить кусок пирога… сохрани бог! Но ведь то были бредни, мой друг, которые
как пришли,
так и ушли. А нынче — дело. Для дела люди нужны, а люди — вот они!
Но мне-то, мне-то зачем
это знать? Конечно, оно любопытно, но иногда, право, выгоднее без любопытства век прожить. Признаюсь, я даже не удержался и спросил Удава: да неужто же нужно, чтобы я знал, где раки зимуют? А он в ответ: уж там нужно или не нужно, а
как будут показывать,
так и вы, в числе прочих, узнаете.
Но что всего хуже, насмеяться-то они насмеются, а помочь не помогут. Потому что хоть вы, милая тетенька, и восклицаете; ах, ведь и я когда-то бредила! но все-таки понимаете, что, полжизни пробредивши, нельзя сбросить с себя
эту хмару
так же легко,
как сменяют старое, заношенное белье. А домочадцы ваши
этого не понимают. Отроду они не бредили — оттого и внутри у них не скребет. А у вас скребет.
Все
это так умно и основательно, что не согласиться с
этими доводами значило бы навлекать на себя справедливый гнев. Но не могу не сказать, что мне,
как человеку, тронутому"бреднями", все-таки, по временам, представляются кое-какие возражения. И, прежде всего, следующее: что же, однако, было бы хорошего, если б сарматы и скифы и доднесь гоняли бы Макаровых телят? Ведь, пожалуй, и мы с вами паслись бы в
таком случае где-нибудь на берегах Мьи? [Старинное название реки Мойки. (Прим. М. Е. Салтыкова-Щедрина)]
Тем не менее,
как ни жаль расставаться с тем или другим излюбленным девизом, но если раз признано, что он «надоел» или чересчур много хлопот стоит — делать нечего, приходится зайцев зубами ловить. Главное дело, общая польза того требует, а перед идеей общей пользы должны умолкнуть все случайные соображения. Потому что общая польза —
это, с одной стороны… а впрочем, что бишь
такое общая польза, милая тетенька?
Все
это сообщает их деятельности
такой размах,
такую безграничность свободы,
какая обыкновенному смертному совсем недоступна.
С одной стороны, я очень хорошо понимаю, что, ввиду общей пользы, необходимо отказаться от заблуждений; но, с другой стороны,
как только начну приводить
это намерение в исполнение,
так, незаметно для самого себя, слагаю заблуждениям панегирик.
Пускай в слепом недоумении они остервеняются ввиду всякой попытки ввести в жизнь элемент сознательности — мы поощрим
эти остервенения, потому что
как только мы допустим вторгнуться элементу сознательности,
так тотчас же, вслед за
этим вторжением, исчезнет все наше обаяние, и мы сойдем на степень обыкновенных огородных пугал.
Вот, милая тетенька, что
такое та общая польза, ради которой мы с
таким самоотвержением обязываемся применять к жизни творческую силу лганья. Предоставляю вашей проницательности судить, далеко ли она ушла в
этом виде от тех старинных определений, которые,
как я упомянул выше, отождествляли ее с пользою квартальных надзирателей. Я же к сему присовокупляю: прежде хоть квартальные"пользу"видели, а нынче…
Хорошо, что я нашелся, предсказав, что не успеет курица яйцо снести,
как та же самая пара рябчиков будет сорок копеек стоить (
это произвело
так называемое"благоприятное"впечатление); но, во-первых, находчивость не для всех обязательна, а во-вторых, коли по правде-то сказать, ведь я и сам никакой пользы от моего предсказанья не получил.
Во всяком случае,
это так меня встревожило, что я отправился за разъяснениями к одному знакомому почтовому чиновнику и, знаете ли,
какой странный ответ от него получил?"
Но
так как этот ответ не удовлетворил меня и я настаивал на дальнейших разъяснениях, то приятель мой присовокупил:"Никаких тут разъяснений не требуется — дело ясно само по себе; а ежели и существуют особенные соображения, в силу которых адресуемое является равносильным неадресованному, то тайность сию, мой друг, вы, лет через тридцать, узнаете из"Русской старины".
Ясно и многое другое, да ведь ежели примешься до всего доходить,
так, пожалуй, и
это письмо где-нибудь застрянет. А вы между тем уж и теперь беспокоитесь, спрашиваете: жив ли ты? Ах, добрая вы моя! разумеется, жив! Слава богу, не в лесу живу, а тоже,
как и прочие все, в участке прописан!
Нынче вся жизнь в
этом заключается: коли не понимаешь — не рассуждай! А коли понимаешь — умей помолчать! Почему
так? — а потому что
так нужно. Нынче всё можно: и понимать и не понимать, но только и в том и в другом случае нельзя о сем заявлять. Нынешнее время — необыкновенное;
это никогда не следует терять из виду. А завтра, может быть, и еще необыкновеннее будет, — и
это не нужно из вида терять. А посему:
какое пространство остается между
этими двумя дилеммами — по нем и ходи.
Какой это производит эффект, можно судить по тому, что подле меня один русский сведущий человек сидел,
так он ногтями всю бархатную обивку на кресле ободрал и все кричал: пошевеливай!
Красиво, весело и, что важнее всего, точно
как будто
это так и быть должно…
Надобно
так это дело вести, чтобы всякий человек
как бы добровольно, сам от себя сознал, что для счастья его нужны две вещи: пирог с капустой и утка с груздями.
Однако ж, кажется, я увлекся в политико-экономическую сферу, которая в письмах к родственникам неуместна… Что делать! такова уж слабость моя! Сколько раз я сам себе говорил: надо построже за собой смотреть! Ну, и смотришь, да проку как-то мало из
этого самонаблюдения выходит. Стар я и болтлив становлюсь. Да и старинные предания в свежей памяти,
так что хоть и знаешь, что нынче свободно, а все
как будто не верится. Вот и стараешься болтовней след замести.
Не дальше
как вчера я
эту самую мысль подробно развивал перед общим нашим другом, Глумовым, и представьте себе, что он мне ответил!"К тому, говорит, времени,
как все-то устроится, ты
такой скотиной сделаешься, что не только Пушкина с Лермонтовым, а и Фета с Майковым понимать перестанешь!"
Если б можно было ходить по улице"не встречаясь", любой из компарсов современной общественной массы шел бы прямо и не озираясь: но
так как жизнь сложна и чревата всякими встречами,
так как"встречи"
эти разнообразны и непредвиденны, да и люди, которые могут"увидеть", тоже разнообразны и непредвиденны, — вот наш компарс и бежит во все лопатки на другую сторону улицы, рискуя попасть под лошадей.
Но кстати:
так как вы жалуетесь на вашего соседа Пафнутьева, который некогда вас либеральными записками донимал, а теперь поговаривает:"надо же, наконец, серьезно взглянуть в глаза опасности…", то, относительно
этого человека, говорю вам прямо: опасайтесь его! ибо
это совсем не компарс, а корифей.
Помните,
как, по окончании чтения, вы отозвали меня в сторону и сказали:"ах, все мое существо проникнуто какою-то невыразимо сладкою музыкой!"А я на
это (сознаюсь: я был груб и неделикатен) ответил: не понимаю,
как это вы
так легко по всякому поводу музыкой наполняетесь! просто дрянцо с пыльцой.
— Ах!
как же
это вы
так! — огорчился я за старика.
Были
такие, которые и подсылали, а она подумает, подумает:"нет, скажет, коли уж на
какую линию попала,
так и надо на
этой точке вертеться!"Федосьюшка сказывала мне, что она и к тому купцу с повинною ездила, который ей первые десять тысяч подарил.
Но знаете ли,
какая еще неотвязная мысль смущает Домнушку? —
Это мысль — во что бы то ни стало приобрести у вас Ворошилово. Разумеется, тогда, когда уж она будет статской советницей и болярыней. Хоть она была вывезена из Ворошилова пятилетком,
так что едва ли даже помнит его, но Федосьюшка
так много натвердила ей о тамошних"чудесах", что она и спит и видит поселиться там.
Купцы, разумеется, присмирели, а
так как трынка была в самом разгаре и на столе было много денег, которые, во время смятения, перемешались, то общим советом было положено: отдать
эти деньги Ератидушке.
Однако ж представьте себе
такое положение: человек с малолетства привык думать, что главная цель общества — развитие и самосовершенствование, и вдруг кругом него точно сбесились все, только о бараньем роге и толкуют! Ведь
это даже подло. Возражают на
это: вам-то
какое дело? Вы идите своей дорогой, коли не чувствуете за собой вины!
Как какое дело? да ведь мой слух посрамляется! Ведь мозги мои страдают от
этих пакостных слов! да и учителя в"казенном заведении"недаром же заставляли меня твердить...
До того дошло, что даже от серьезных людей случается
такие отзывы слышать: мерзавец, но на правильной стезе стоит. Удивляюсь,
как может
это быть, чтоб мерзавец стоял на правильной стезе. Мерзавец — на всякой стезе мерзавец, и в былое время едва ли кому-нибудь даже могло в голову прийти сочинить притчу о мерзавце, на доброй стезе стоящем. Но, повторяю: подавляющие обстоятельства в
такой степени извратили все понятия, что никакие парадоксы и притчи уже не кажутся нам удивительными.
Вы пишете:"а Пафнутьев из Петербурга воротился, да странный какой-то; приехал с визитом в Ворошилове во фраке, в белом галстухе, в круглой шляпе"… Ах, голубушка! да неужто ж вы не догадываетесь, что
это он к вам прямо,
как был в Петербурге в передней,
так и явился!
Ах, тетенька, тетенька!
как это мы
так живем!
Едва только занялись Дракины вплотную лужением больничных рукомойников (в
этом собственно и состояла их"задача",
так как"бесплодная"бюрократия даже с луженьем справиться не могла!),
как вдруг пошли слухи, что
этим самым они посевают в обществе недовольство существующими порядками и даже подрывают авторитеты!
Источник
этой решимости был очень хорош: желание оправдать доверие начальства; но
так как дело было новое и неслыханное, то понятно, что оно должно было произвести некоторый шум.
Вероятно, препятствий к удовлетворению
этого ходатайства не будет; однако ж я все-таки считаю долгом заявить, что
это новое расширение земских прав (особливо ежели земцы обратят его себе в монополию), по мнению моему, может вызвать в будущем некоторые очень серьезные недоразумения. А именно —
как бы при
этом не повторилась опять притча о лаптях с подковыркою, уже наделавшая однажды хлопот.
Петь"страх врагам!"очень выгодно, а дирижировать при
этом оркестром — и того выгоднее: Дракины
это поняли. Поэтому-то они и поползли
такою массой в Петербург, в чаянии доказать, что никто
так ловко не сумеет за шиворот взять,
как они. С помощью
этой песни уже многие на Руси делишки свои устроили — отчего же не устроить себя тем же способом и Никанору Дракину? Поющий
эту песню внушает доверие; доверие приводит за собой почести, а почести приближают к казенному сундуку…
Не забудьте при
этом, что в настоящее время в понятиях о шивороте существует
такой хаос, что Дракин и сам едва ли разберет, в
каком случае он явит себя молодцом и в
каком только негодяем.
Есть у меня и другие доводы, ратующие за Сквозника-Дмухановского против Дракина, но покуда о них умолчу. Однако ж все-таки напоминаю вам: отнюдь я в Сквозника-Дмухановского не влюблен, а только утверждаю, что все в
этом мире относительно и всякая минута свою собственную злобу имеет. И еще утверждаю, что если в жизни регулирующим началом является пословица:"
Как ни кинь, все будет клин", то и между клиньями все-таки следует отдавать преимущество
такому, который попритупился.
И ведь нельзя сказать, чтоб у них было мало сочувствователей; нельзя даже сказать, чтоб
эти сочувствователи были оплошники или ротозеи; и все-таки дело
как бы фаталистически принимало
такой оборот, что им никогда не удавалось настолько оградить"хорошее слово", чтобы в сердцевину его, в самое короткое время, не заползли козни мудрецов.
—
Такие это распостылые господа, — жаловался мне на днях один половой, — всех гостей у нас распугали. Придет, станет посеред комнаты, жует бутерброд и все в одно место глядит… Ну, промежду гостей, известно, тревога: кто таков и по
какой причине?
Но вы, пожалуй, возразите: да неужели же в плотной массе Ивановых не найдется
таких, которым небезызвестны и другого рода слова? — Не спорю; вероятно, где-нибудь
такие Ивановы и водятся,
так ведь
это, мой друг, Ивановы неблагонамеренные, которых содействие, уж по заведенному исстари порядку, предполагается несвоевременным.
Каким же образом они найдутся,коль скоро их не ищут?
Одним только утешаюсь: лет через тридцать я всю
эту историю, во всех подробностях, на страницах"Русской старины"прочту. Я-то, впрочем, пожалуй, и не успею прочитать,
так все равно дети прочтут. Только любопытно, насколько они поймут ее и с
какой точки зрения она интересовать их будет?
Сообразите же теперь,
какое горькое чувство, ввиду
такой перспективы, должен испытывать современный бытописатель
этих волшебств и загадочных превращений.
Вот когда вы войдете в кожу
такого бытописателя, тогда вы и поймете,
какая злая ирония звучит в
этих немногих словах: надо жить!
Много тогда
таких волшебников было, а нынче и вдвое против того больше стало. Но
какие волшебники были искуснее, тогдашние или нынешние, —
этого сказать не умею. Кажется, впрочем, что в обоих случаях вернее воскликнуть:
как только мать — сыра земля носит!
Ничто
так не располагает нас к человеку,
как выражаемое им нам доверие. Иногда мы и сами понимаем, что
это доверие нимало не выводит нас из затруднения и ровно никаких указаний не дает, но все-таки не можем не сохранить доброго воспоминания о характере доверяющего.
По мнению его,
такие слова,
как: наяривай, жарь, гни в бараний рог! — имеют чересчур императивный характер и в
этом смысле могут представлять хотя благонамеренную, но очень серьезную опасность.