Неточные совпадения
Одно меня утешает: ведь и вы, мой друг, не лишены своего рода ссылок и оправдательных документов, которые можете предъявить едва ли даже не с
большим успехом, нежели я — свои. В самом деле, виноваты ли вы,
что ваша maniere de causer [манера беседовать (франц.)] так увлекательна? виноваты ли вы,
что до сорока пяти лет сохранили атуры и контуры, от которых мгновенно шалеют les messieurs?
Нет для них ничего дорогого, заветного, так
что даже с представлением об отечестве в их умах соединяется только представление о добыче — и ничего
больше.
Вы в восхищении от Финагеича, а я и того
больше, потому
что для меня он пример и доказательство.
Получивши от старика-купца десять тысяч, она рассудила,
что это только начало и
что в будущем ее молодость и красота должны дать ей гораздо
больше.
Дальше да
больше, так
что теперь меньше как с"сотельной"и не приступайся к ней.
И во все время продолжается отделка лица, хотя я должен сознаться,
что отделка эта
большею частию в том состоит,
что Домнушка помуслит пальчик и в одном месте притрет, а в другом — наведет.
К сожалению, однако ж, я должен сознаться,
что принудительные взгляды у нас и до сих пор в
большом ходу в той кочующей части нашего общества, которая наполняет улицы и публичные места Петербурга.
Я помню, как утруждатели, застигнутые страхом тюрьмы, извивались, доказывая,
что их доносы не суть доносы, но извещения, и как, по
большей части, усилия их в этом смысле оставлялись просвещенным начальством без последствий.
Одним словом, шептуны чувствовали себя настолько нехорошо,
что отдавались этому ремеслу, по
большей части, по легкомыслию или недоразумению.
С тех пор Дракины кой-что едят. И если б они ограничились отпускаемою им малою едой, никто бы, конечно, за этим не погнался; но они хотят есть всё
больше и
больше, а это неблагородно, потому
что разыгрывающийся аппетит внушает им предосудительные мысли, а предосудительные мысли гонят их в Петербург.
И шла эта распря, то замирая, то разгораясь, вплоть до наших дней. И надо сказать правду,
что большая часть ее эпизодов разыгралась исключительно на боках земцев и к полному удовлетворению Сквозника-Дмухановского.
Администраторы самые заматерелые, и те догадались,
что лужение есть лужение, и ничего
больше; стало быть, если земские деятели в одном месте не долудили, а в другом перелудили, то это беда небольшая.
Много тогда таких волшебников было, а нынче и вдвое против того
больше стало. Но какие волшебники были искуснее, тогдашние или нынешние, — этого сказать не умею. Кажется, впрочем,
что в обоих случаях вернее воскликнуть: как только мать — сыра земля носит!
И по мере того как монолог развивается, соседи всё пуще и пуще ежатся; одна дама встает и просится выйти; я сам начинаю сознавать,
что молчать
больше нельзя.
Стали мы рассчитывать. Вышло,
что ежели поискуснее кассационные поводы подбирать да, не балуючи противную сторону, сроки наблюдать, то годика на четыре с хвостиком хватит. Но когда мы вспомнили,
что в прежних судах подобное дело наверное протянулось бы лет девяносто, то должны были согласиться,
что успех все-таки
большой.
Хвалилась,
что получила от вас поздравительное письмо и
большую банку варенья, и удивлялась, зачем вы удалились в деревню, тогда как настоящее ваше место при дворе.
Всего
больше ей понравилось в нем,
что он бороду очень чисто брил, а еще того пуще пленила идея военных поселений, с которою он тогда носился."А впоследствии, сударыня, мы и настоящую каторгу учредим", прибавлял он, приводя ее в восхищение.
Правда,
что это до известной степени кляуза, но ведь нынче без кляузы разве проживешь? Все же лучше кляузу пустить в ход, нежели поздравительные стихи писать, а тем
больше с стиснутыми зубами, с искаженным лицом и дрожа всем нутром пардону просить. А может быть, впрочем, и хуже — и этого я не знаю.
И вновь повторил,
что война ведется только против неблагонадежных элементов, а против благонадежных не ведется. И притом ведется с прискорбием, потому
что грустная необходимость заставляет. Когда же я попросил его пояснить,
что он разумеет под выражением"неблагонадежные элементы", то он и на эту просьбу снизошел и с
большою готовностью начал пояснять и перечислять. Уж он пояснял-пояснял, перечислял-перечислял — чуть было всю Россию не завинил! Так
что я, наконец, испугался и заметил ему...
Одним словом, Сенечка — один из тех поденщиков современности, которые мотаются из угла в угол среди разнокалиберщины и не то чтобы отрицают, а просто не сознают ни малейшей необходимости в каких бы то ни было выводах и обобщениях. Сегодня дельце, завтра дельце — это составит два дельца…
Чего больше нужно?
— Сенечка, — сказал я, — допустим,
что это доказано: война необходима… Но ты говоришь,
что она будет продолжаться до тех пор, пока существуют неблагонадежные элементы. Пусть будет и это доказанным; но, в таком случае, казалось бы не лишним хоть признаки-то неблагонадежности определить с
большею точностью.
Я и описываю, только не то,
что они рассказывают — по
большей части, этих рассказов и понять нельзя, — а совсем другое.
Но
чем больше он говорил, тем
больше краснел и как-то нервно подергивался в кресле.
Большого формата лист; бумага — изумительно пригодная; печать — сделала бы честь самому Гутенбергу; опечаток столько,
что редакция может прятаться за ними, как за каменной стеной.
Но
что всего
больше поразило меня в новорожденном органе — это неизреченная и даже, можно сказать, наглая уверенность в авторитетности и долговечности.
Этот уголок мне особенно дорог, потому
что на нем с детства были сосредоточены все мои упования, и он, в свою очередь, дал мне гораздо
больше того,
что я достоин был получить.
— Оттого, — разрешал Грызунов без труда, —
что вчера, кроме Куропатки, предлагал Карасю свою булку еще Котенок (третий товарищ); стало быть, предложение было
большое, а спрос — малый. Нынче Котенок съел свою булку сам; вследствие этого предложение уменьшилось вдвое, и сообразно с этим вдвое же увеличилась и цена булки.
А сверх того,
что ж такое, если и карикатура? Карикатура так карикатура —
большая беда! Не все же стоять, уставившись лбом в стену; надо когда-нибудь и улыбнуться. Есть в человеческом сердце эта потребность улыбки, есть. Даже измученный и ошеломленный человек — и тот ощущает ее.
Являются представления об общем благе, об общечеловеческой семье, о праве на счастье; и
чем больше расширяются границы этих представлений, тем
больше находит для себя, в этих границах, работы человеческая мысль и деятельность.
Перевоспитание же начал с объяснения, в
чем заключается истинное благородство души, но так как при этом беспрестанно приходилось говорить об общем благе, которое он смешивал с"потрясением", то, признаюсь, мне стоило
большого труда, чтобы хотя отчасти устранить это смешение.
Большая же или меньшая численность фактов одного и того же пошиба ничего не прибавляет к характеристике времени, ибо если характеристика эта достаточно определилась, то само собой разумеется,
что иных фактов в данное время не может и быть.
Шалости прошлого въедчивы; однажды войдя в плоть и кровь человека, они извлекаются оттуда тем с
большим трудом,
что в общепринятой номенклатуре носят наименование шалостей, а не преступлений.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без
больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу,
что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие
большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И
что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, —
больше ничего.
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, // Как на
больших похоронах; // Не видя тут ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И
что же видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах, с собачьей мордой, // Другой с петушьей головой, // Здесь ведьма с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
Но ей нельзя. Нельзя? Но
что же? // Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! //
Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! // Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули —
больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.