Неточные совпадения
Говорят, будто Баттенберг прослезился, когда ему доложили: «Карета готова!» Еще бы! Все лучше быть каким ни на есть державцем, нежели играть на бильярде в берлинских кофейнях. Притом же, на первых порах, его беспокоит вопрос:
что скажут свои? папенька с маменькой, тетеньки, дяденьки, братцы и сестрицы? как-то встретят его прочие Баттенберги и Орлеаны? Наконец, ему ведь
придется отвыкать говорить: «Болгария — любезное отечество наше!» Нет у него теперь отечества, нет и не будет!
Народ собрался разнокалиберный, работа идет вяло. Поп сам в первой косе идет, но прихожане не торопятся, смотрят на солнышко и часа через полтора уже намекают,
что обедать пора. Уж обнесли однажды по стакану водки и по ломтю хлеба с солью —
приходится по другому обнести, лишь бы отдалить час обеда. Но работа даже и после этого идет всё вялее и вялее; некоторые и косы побросали.
Основа, на которой зиждется его существование, до того тонка,
что малейший неосторожный шаг неминуемо повлечет за собой нужду. Сыновья у него с детских лет в разброде, да и не воротятся домой, потому
что по окончании курса пристроятся на стороне. Только дочери дома; их и рад бы сбыть, да с бесприданницами
придется еще подождать.
Покуда в доме идет содом, он осматривает свои владения. Осведомляется, где в последний раз сеяли озимь (пашня уж два года сряду пустует), и нанимает топографа, чтобы снял полевую землю на план и разбил на шесть участков, по числу полей. Оказывается,
что в каждом поле
придется по двадцати десятин, и он спешит посеять овес с клевером на том месте, где было старое озимое.
— Это же самое мне вчера графиня Крымцева говорила, И всех вас, добрых и преданных,
приходится успокоивать! Разумеется, я так и сделал. — Графиня! — сказал я ей, — поверьте,
что, когда наступит момент, мы будем готовы! И
что же, ты думаешь, она мне на это ответила:"А у меня между тем хлеб в поле не убран!"Я так и развел руками!
—
Что правда, то правда. Хоть и горько, а
приходится согласиться.
— Как из-за
чего? Жизнь-то не достается даром. Вот и теперь мы здесь роскошествуем, а уходя все-таки сорок пять копеек
придется отдать. Здесь сорок пять, в другом месте сорок пять, а в третьем и целый рубль… надо же добыть!
— Покуда — ничего. В департаменте даже говорят,
что меня столоначальником сделают. Полторы тысячи — ведь это куш. Правда,
что тогда от частной службы отказаться
придется, потому
что и на дому казенной работы по вечерам довольно будет, но что-нибудь легонькое все-таки и посторонним трудом можно будет заработать, рубликов хоть на триста. Квартиру наймем; ты только вечером на уроки станешь ходить, а по утрам дома будешь сидеть; хозяйство свое заведем — живут же другие!
— Ах, боюсь я — особенно этот бухгалтер…
Придется опять просить, кланяться, хлопотать, а время между тем летит. Один день пройдет — нет работы, другой — нет работы, и каждый день урезывай себя, рассчитывай, как прожить дольше… Устанешь хуже,
чем на работе. Ах, боюсь!
В тот же день, за обедом, один из жильцов, студент третьего курса, объяснил Чудинову,
что так как он поступает в юридический факультет, то за лекции ему
придется уплатить за полугодие около тридцати рублей, да обмундирование будет стоить, с форменной фуражкой и шпагой, по малой мере, семьдесят рублей. Объявления в газетах тоже потребуют изрядных денег.
— Вас мне совестно; всё вы около меня, а у вас и без того дела по горло, — продолжает он, — вот отец к себе зовет… Я и сам вижу,
что нужно ехать, да как быть? Ежели ждать — опять последние деньги уйдут. Поскорее бы… как-нибудь… Главное, от железной дороги полтораста верст на телеге
придется трястись. Не выдержишь.
Это он-то довилялся! Он, который всегда, всем сердцем… куда прочие, туда и он! Но делать нечего,
приходится выслушивать. Такой уж настал черед… «ихний»! Вчера была оттепель, а сегодня — мороз. И лошадей на зимние подковы в гололедицу подковывают, не то
что людей! Но, главное, оправданий никаких не допускается. Он обязан был стоять на страже, обязан предвидеть — и всё тут. А впрочем, ведь оно и точно, если по правде сказать: был за ним грешок, был!
На другой день Ольга Васильевна повторила свою просьбу, но она уже видела,
что ей
придется напоминать об одном и том же каждый день и
что добровольно никто о Мироне не подумает.
Приходилось по-прежнему бесцельно бродить по комнатам, прислушиваться к бою маятника и скучать, скучать без конца. Изредка она каталась в санях, и это немного оживляло ее; но дорога была так изрыта ухабами,
что беспрерывное нырянье в значительной степени отравляло прогулку. Впрочем, она настолько уж опустилась,
что ее и не тянуло из дому. Все равно, везде одно и то же, и везде она одна.
В продолжение целой зимы она прожила в чаду беспрерывной сутолоки, не имея возможности придти в себя, дать себе отчет в своем положении. О будущем она, конечно, не думала: ее будущее составляли те ежемесячные пятнадцать рублей, которые не давали ей погибнуть с голода. Но
что такое с нею делается? Предвидела ли она, даже в самые скорбные минуты своего тусклого существования,
что ей
придется влачить жизнь, которую нельзя было сравнить ни с
чем иным, кроме хронического остолбенения?
Чем же отвечает на эту бесшабашность общее течение жизни? Отворачивается ли оно от нее или идет ей навстречу? На этот вопрос я не могу дать вполне определенного ответа. Думаю, однако ж,
что современная жизнь настолько заражена тлением всякого рода крох,
что одно лишнее зловоние не составляет счета. Мелочи до такой степени переполнили ее и перепутались между собою,
что критическое отношение к ним сделалось трудным.
Приходится принимать их — только и всего.
Притом же и адвокатов развелось множество, и всякому хотелось что-нибудь заполучить. Носились даже слухи,
что скоро нечего будет «жрать». Вопрос: честно или нечестно? — звучал как-то дико,
приходилось брать всякие дела, ссылаясь на Шедестанжа и Жюля Фавра, которые-де тоже всякие дела берут. Характер адвокатуры настолько изменился,
что в основание судоговорения всецело лег кодекс, вооруженный давностями, апелляционными и кассационными сроками и прочею волокитою.
Он сумел так устроить,
что особа сама вызвала его на разговор и совершенно правильно заключила,
что если бы не молодой чиновник особых поручений, то ему, мужу совета,
пришлось бы очень скучно за чопорным губернаторским обедом.
—
Что ж, делать нечего;
приходится взять.
Приходилось и самому протягивать руку, но покуда горе настолько еще укрепляло его нравственные силы,
что мысль о милостыне пугала его.
Хотя существование трещины делалось более и более несомненным, но я уверял себя,
что она засела не в убеждениях самого Валерушки, а в той атмосфере, в которой ему, волей-неволей,
приходилось вращаться.
Конечно, в людях, среди которых мне
приходится жить, есть многое,
что мне не по сердцу, но, вероятно, и во мне есть кой-что,
что не нравится другим.
Жаль только,
что с сестрой
приходится видеться редко, но тут уж ничего не поделаешь.
Приходилось слушать неумные речи, намеки, укоры,
приходилось сознавать,
что, в сущности, господином положения остается все-таки «нос», а вожак состоит при нем лишь в роли приспешника, чуть не лакея.
Неточные совпадения
На
что бы, казалось, нужна была Плюшкину такая гибель подобных изделий? во всю жизнь не
пришлось бы их употребить даже на два таких имения, какие были у него, — но ему и этого казалось мало.
Так и быть: о характерах их, видно, нужно предоставить сказать тому, у которого поживее краски и побольше их на палитре, а нам
придется разве слова два о наружности да о том,
что поповерхностней.
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв,
что герой наш, спавший во все время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать так часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен, если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков или нет, но
что до автора, то он ни в каком случае не должен ссориться с своим героем: еще не мало пути и дороги
придется им пройти вдвоем рука в руку; две большие части впереди — это не безделица.
Досада ли на то,
что вот не удалась задуманная назавтра сходка с своим братом в неприглядном тулупе, опоясанном кушаком, где-нибудь во царевом кабаке, или уже завязалась в новом месте какая зазнобушка сердечная и
приходится оставлять вечернее стоянье у ворот и политичное держанье за белы ручки в тот час, как нахлобучиваются на город сумерки, детина в красной рубахе бренчит на балалайке перед дворовой челядью и плетет тихие речи разночинный отработавшийся народ?
Фронтон тоже никак не
пришелся посреди дома, как ни бился архитектор, потому
что хозяин приказал одну колонну сбоку выкинуть, и оттого очутилось не четыре колонны, как было назначено, а только три.