Неточные совпадения
Вдруг,
что ж
ты думаешь, Азамат? во мраке слышу, бегает по берегу оврага конь, фыркает, ржет и бьет копытами о землю; я узнал голос моего Карагёза; это был он, мой товарищ!..
— Хорошо! Клянусь,
ты будешь владеть конем; только за него
ты должен отдать мне сестру Бэлу: Карагёз будет ее калымом. Надеюсь,
что торг для
тебя выгоден.
—
Что с
тобой? — спросил я.
— Послушай, моя пери, — говорил он, — ведь
ты знаешь,
что рано или поздно
ты должна быть моею, — отчего же только мучишь меня?
— Посмотри-ка, Бэла, — сказал я, — у
тебя глаза молодые,
что это за джигит: кого это он приехал тешить?..
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только
что она открыла глаза, начала звать Печорина. «Я здесь, подле
тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)», — отвечал он, взяв ее за руку. «Я умру!» — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили,
что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей не хотелось умирать!..
— Да не зайдет ли он вечером сюда? — сказал Максим Максимыч, — или
ты, любезный, не пойдешь ли к нему за чем-нибудь?.. Коли пойдешь, так скажи,
что здесь Максим Максимыч; так и скажи… уж он знает… Я
тебе дам восьмигривенный на водку…
— Ну
что ж? в воскресенье
ты пойдешь в церковь без новой ленты.
«Ну-ка, слепой чертенок, — сказал я, взяв его за ухо, — говори, куда
ты ночью таскался, с узлом, а?» Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал: «Куды я ходив?.. никуды не ходив… с узлом? яким узлом?» Старуха на этот раз услышала и стала ворчать: «Вот выдумывают, да еще на убогого! за
что вы его?
что он вам сделал?» Мне это надоело, и я вышел, твердо решившись достать ключ этой загадки.
— «
Что же? разве
ты песнею зазывала счастье?» — «Где поется, там и счастливится».
«Это значит, — отвечала она, сажая меня на скамью и обвив мой стан руками, — это значит,
что я
тебя люблю…» И щека ее прижалась к моей, и я почувствовал на лице моем ее пламенное дыхание.
— Послушай, слепой! — сказал Янко, —
ты береги то место… знаешь? там богатые товары… скажи (имени я не расслышал),
что я ему больше не слуга; дела пошли худо, он меня больше не увидит; теперь опасно; поеду искать работы в другом месте, а ему уж такого удальца не найти.
— На
что мне
тебя? — был ответ.
Приезд его на Кавказ — также следствие его романтического фанатизма: я уверен,
что накануне отъезда из отцовской деревни он говорил с мрачным видом какой-нибудь хорошенькой соседке,
что он едет не так, просто, служить, но
что ищет смерти, потому
что… тут, он, верно, закрыл глаза рукою и продолжал так: «Нет, вы (или
ты) этого не должны знать! Ваша чистая душа содрогнется! Да и к
чему?
Что я для вас! Поймете ли вы меня?..» — и так далее.
— Эта княжна Мери прехорошенькая, — сказал я ему. — У нее такие бархатные глаза — именно бархатные: я
тебе советую присвоить это выражение, говоря об ее глазах; нижние и верхние ресницы так длинны,
что лучи солнца не отражаются в ее зрачках. Я люблю эти глаза без блеска: они так мягки, они будто бы
тебя гладят… Впрочем, кажется, в ее лице только и есть хорошего… А
что, у нее зубы белы? Это очень важно! жаль,
что она не улыбнулась на твою пышную фразу.
— Нет, видел: она подняла твой стакан. Если б был тут сторож, то он сделал бы то же самое, и еще поспешнее, надеясь получить на водку. Впрочем, очень понятно,
что ей стало
тебя жалко:
ты сделал такую ужасную гримасу, когда ступил на простреленную ногу…
— Я уверен, — продолжал я, —
что княжна в
тебя уж влюблена.
— Да я вовсе не имею претензии ей нравиться: я просто хочу познакомиться с приятным домом, и было бы очень смешно, если б я имел какие-нибудь надежды… Вот вы, например, другое дело! — вы, победители петербургские: только посмотрите, так женщины тают… А знаешь ли, Печорин,
что княжна о
тебе говорила?
— Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею в разговор у колодца, случайно; третье слово ее было: «Кто этот господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд? он был с вами, тогда…» Она покраснела и не хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. «Вам не нужно сказывать дня, — отвечал я ей, — он вечно будет мне памятен…» Мой друг, Печорин! я
тебя не поздравляю;
ты у нее на дурном замечании… А, право, жаль! потому
что Мери очень мила!..
Княжна, кажется, из тех женщин, которые хотят, чтоб их забавляли; если две минуты сряду ей будет возле
тебя скучно,
ты погиб невозвратно: твое молчание должно возбуждать ее любопытство, твой разговор — никогда не удовлетворять его вполне;
ты должен ее тревожить ежеминутно; она десять раз публично для
тебя пренебрежет мнением и назовет это жертвой и, чтоб вознаградить себя за это, станет
тебя мучить, а потом просто скажет,
что она
тебя терпеть не может.
Если
ты над нею не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй не даст
тебе права на второй; она с
тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять,
что она несчастна,
что она одного только человека и любила, то есть
тебя, но
что небо не хотело соединить ее с ним, потому
что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
—
Что ж? Он молод, хорош, особенно, верно, богат, и
ты боишься… — я взглянул на нее и испугался; ее лицо выражало глубокое отчаяние, на глазах сверкали слезы.
— Послушай, — говорила мне Вера, — я не хочу, чтоб
ты знакомился с моим мужем, но
ты должен непременно понравиться княгине;
тебе это легко:
ты можешь все,
что захочешь. Мы здесь только будем видеться…
—
Ты знаешь,
что я твоя раба; я никогда не умела
тебе противиться… и я буду за это наказана:
ты меня разлюбишь!
О, я прошу
тебя: не мучь меня по-прежнему пустыми сомнениями и притворной холодностью: я, может быть, скоро умру, я чувствую,
что слабею со дня на день… и, несмотря на это, я не могу думать о будущей жизни, я думаю только о
тебе…
Вы, мужчины, не понимаете наслаждений взора, пожатия руки… а я, клянусь
тебе, я, прислушиваясь к твоему голосу, чувствую такое глубокое, странное блаженство,
что самые жаркие поцелуи не могут заменить его.
Из
чего же я хлопочу? Из зависти к Грушницкому? Бедняжка! он вовсе ее не заслуживает. Или это следствие того скверного, но непобедимого чувства, которое заставляет нас уничтожать сладкие заблуждения ближнего, чтоб иметь мелкое удовольствие сказать ему, когда он в отчаянии будет спрашивать,
чему он должен верить: «Мой друг, со мною было то же самое, и
ты видишь, однако, я обедаю, ужинаю и сплю преспокойно и, надеюсь, сумею умереть без крика и слез!»
— Это правда… Только любовь, которую мы читаем в глазах, ни к
чему женщину не обязывает, тогда как слова… Берегись, Грушницкий, она
тебя надувает…
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, — говорил он, — на
тебя полетят со всех сторон такие страхи,
что боже упаси: долг, гордость, приличие, общее мнение, насмешка, презрение… Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред
тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!»
— Теперь
ты веришь ли,
что я
тебя люблю? О, я долго колебалась, долго мучилась… но
ты из меня делаешь все,
что хочешь.
«Ни за
что не соглашусь! — говорил Грушницкий, — он меня оскорбил публично; тогда было совсем другое…» — «Какое
тебе дело? — отвечал капитан, — я все беру на себя.
— Оставь их! — сказал он наконец капитану, который хотел вырвать пистолет мой из рук доктора… — Ведь
ты сам знаешь,
что они правы.
«Я пишу к
тебе в полной уверенности,
что мы никогда более не увидимся.
Это письмо будет вместе прощаньем и исповедью: я обязана сказать
тебе все,
что накопилось на моем сердце с тех пор, как оно
тебя любит.
Но
ты был несчастлив, и я пожертвовала собою, надеясь,
что когда-нибудь
ты оценишь мою жертву,
что когда-нибудь
ты поймешь мою глубокую нежность, не зависящую ни от каких условий.
Мы расстаемся навеки; однако
ты можешь быть уверен,
что я никогда не буду любить другого: моя душа истощила на
тебя все свои сокровища, свои слезы и надежды.
Любившая раз
тебя не может смотреть без некоторого презрения на прочих мужчин, не потому, чтоб
ты был лучше их, о нет! но в твоей природе есть что-то особенное,
тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное; в твоем голосе,
что бы
ты ни говорил, есть власть непобедимая; никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым; ни в ком зло не бывает так привлекательно; ничей взор не обещает столько блаженства; никто не умеет лучше пользоваться своими преимуществами и никто не может быть так истинно несчастлив, как
ты, потому
что никто столько не старается уверить себя в противном.
Теперь я должна
тебе объяснить причину моего поспешного отъезда; она
тебе покажется маловажна, потому
что касается до одной меня.
Мой муж долго ходил по комнате; я не знаю,
что он мне говорил, не помню,
что я ему отвечала… верно, я ему сказала,
что я
тебя люблю…