Неточные совпадения
Заключали союзы, объявляли войны, мирились, клялись друг другу в дружбе
и верности, когда же лгали,
то прибавляли «
да будет мне стыдно»
и были наперед уверены, что «стыд глаза не выест».
Поняли, что кому-нибудь
да надо верх взять,
и послали сказать соседям: будем друг с дружкой до
тех пор головами тяпаться, пока кто кого перетяпает.
Началось с
того, что Волгу толокном замесили, потом теленка на баню тащили, потом в кошеле кашу варили, потом козла в соложеном тесте [Соложёное тесто — сладковатое тесто из солода (солод — слад),
то есть из проросшей ржи (употребляется в пивоварении).] утопили, потом свинью за бобра купили
да собаку за волка убили, потом лапти растеряли
да по дворам искали: было лаптей шесть, а сыскали семь; потом рака с колокольным звоном встречали, потом щуку с яиц согнали, потом комара за восемь верст ловить ходили, а комар у пошехонца на носу сидел, потом батьку на кобеля променяли, потом блинами острог конопатили, потом блоху на цепь приковали, потом беса в солдаты отдавали, потом небо кольями подпирали, наконец утомились
и стали ждать, что из этого выйдет.
И повел их вор-новотор сначала все ельничком
да березничком, потом чащей дремучею, потом перелесочком,
да и вывел прямо на поляночку, а посередь
той поляночки князь сидит.
Как взглянули головотяпы на князя, так
и обмерли. Сидит, это, перед ними князь
да умной-преумной; в ружьецо попаливает
да сабелькой помахивает. Что ни выпалит из ружьеца,
то сердце насквозь прострелит, что ни махнет сабелькой,
то голова с плеч долой. А вор-новотор, сделавши такое пакостное дело, стоит брюхо поглаживает
да в бороду усмехается.
— А были мы у одного князя глупого
да у другого князя глупого ж —
и те володеть нами не похотели!
Долго раздумывал он, кому из двух кандидатов отдать преимущество: орловцу ли — на
том основании, что «Орел
да Кромы — первые воры», — или шуянину — на
том основании, что он «в Питере бывал, на полу сыпал
и тут не упал», но наконец предпочел орловца, потому что он принадлежал к древнему роду «Проломленных Голов».
—
И хоть бы он делом сказывал, по скольку с души ему надобно! — беседовали между собой смущенные обыватели, — а
то цыркает,
да и на́-поди!
Анархия началась с
того, что глуповцы собрались вокруг колокольни
и сбросили с раската [Раска́т — крепостной вал или высокая насыпь с помостом.] двух граждан: Степку
да Ивашку.
Между
тем Амалия Штокфиш распоряжалась: назначила с мещан по алтыну с каждого двора, с купцов же по фунту чаю
да по голове сахару по большой. Потом поехала в казармы
и из собственных рук поднесла солдатам по чарке водки
и по куску пирога. Возвращаясь домой, она встретила на дороге помощника градоначальника
и стряпчего, которые гнали хворостиной гусей с луга.
С своей стороны, Дмитрий Прокофьев, вместо
того чтоб смириться
да полегоньку бабу вразумить, стал говорить бездельные слова, а Аленка, вооружась ухватом, гнала инвалидов прочь
и на всю улицу орала...
Базары опустели, продавать было нечего,
да и некому, потому что город обезлюдел. «Кои померли, — говорит летописец, — кои, обеспамятев, разбежались кто куда». А бригадир между
тем все не прекращал своих беззаконий
и купил Аленке новый драдедамовый [Драдедамовый — сделанный из особого тонкого шерстяного драпа (от франц. «drap des dames»).] платок. Сведавши об этом, глуповцы опять встревожились
и целой громадой ввалили на бригадиров двор.
К довершению бедствия глуповцы взялись за ум. По вкоренившемуся исстари крамольническому обычаю, собрались они около колокольни, стали судить
да рядить
и кончили
тем, что выбрали из среды своей ходока — самого древнего в целом городе человека, Евсеича. Долго кланялись
и мир
и Евсеич друг другу в ноги: первый просил послужить, второй просил освободить. Наконец мир сказал...
Но бумага не приходила, а бригадир плел
да плел свою сеть
и доплел до
того, что помаленьку опутал ею весь город. Нет ничего опаснее, как корни
и нити, когда примутся за них вплотную. С помощью двух инвалидов бригадир перепутал
и перетаскал на съезжую почти весь город, так что не было дома, который не считал бы одного или двух злоумышленников.
И стрельцы
и пушкари аккуратно каждый год около петровок выходили на место; сначала, как
и путные, искали какого-то оврага, какой-то речки
да еще кривой березы, которая в свое время составляла довольно ясный межевой признак, но лет тридцать
тому назад была срублена; потом, ничего не сыскав, заводили речь об"воровстве"
и кончали
тем, что помаленьку пускали в ход косы.
Был у нее, по слухам,
и муж, но так как она дома ночевала редко, а все по клевушка́м
да по овинам,
да и детей у нее не было,
то в скором времени об этом муже совсем забыли, словно так
и явилась она на свет божий прямо бабой мирскою
да бабой нероди́хою.
И теперь рассуждаю так: ежели таковому их бездельничеству потворство сделать,
да и впредь потрафлять,
то как бы оное не явилось повторительным
и не гораздо к утишению способным?"
Вышел бригадир из брички
и стал спорить, что даров мало,"
да и дары
те не настоящие, а лежалые"
и служат к умалению его чести.
На другой день поехали наперерез
и, по счастью, встретили по дороге пастуха. Стали его спрашивать, кто он таков
и зачем по пустым местам шатается,
и нет ли в
том шатании умысла. Пастух сначала оробел, но потом во всем повинился. Тогда его обыскали
и нашли хлеба ломоть небольшой
да лоскуток от онуч.
Ни разу не пришло ему на мысль: а что, кабы сим благополучным людям
да кровь пустить? напротив
того, наблюдая из окон дома Распоповой, как обыватели бродят, переваливаясь, по улицам, он даже задавал себе вопрос: не потому ли люди сии
и благополучны, что никакого сорта законы не тревожат их?
Сначала Беневоленский сердился
и даже называл речи Распоповой"дурьими", но так как Марфа Терентьевна не унималась, а все больше
и больше приставала к градоначальнику: вынь
да положь Бонапарта,
то под конец он изнемог. Он понял, что не исполнить требование"дурьей породы"невозможно,
и мало-помалу пришел даже к
тому, что не находил в нем ничего предосудительного.
Претерпеть Бородавкина для
того, чтоб познать пользу употребления некоторых злаков; претерпеть Урус-Кугуш-Кильдибаева для
того, чтобы ознакомиться с настоящею отвагою, — как хотите, а такой удел не может быть назван ни истинно нормальным, ни особенно лестным, хотя, с другой стороны,
и нельзя отрицать, что некоторые злаки действительно полезны,
да и отвага, употребленная в свое время
и в своем месте, тоже не вредит.
Да, это именно
те самые пепельные кудри,
та самая матовая белизна лица,
те самые голубые глаза,
тот самый полный
и трепещущий бюст; но как все это преобразилось в новой обстановке, как выступило вперед лучшими, интереснейшими своими сторонами!
Толпе этот ответ не понравился,
да и вообще она ожидала не
того. Ей казалось, что Грустилов, как только приведут к нему Линкина, разорвет его пополам —
и дело с концом. А он вместо
того разговаривает! Поэтому, едва градоначальник разинул рот, чтоб предложить второй вопросный пункт, как толпа загудела...
Выступили вперед два свидетеля: отставной солдат Карапузов
да слепенькая нищенка Маремьянушка."
И было
тем свидетелям дано за ложное показание по пятаку серебром", — говорит летописец, который в этом случае явно становится на сторону угнетенного Линкина.
— Тако
да видят людие! — сказал он, думая попасть в господствовавший в
то время фотиевско-аракчеевский тон; но потом, вспомнив, что он все-таки не более как прохвост, обратился к будочникам
и приказал согнать городских попов...
3. Всякий градоправитель приходящего к нему из обывателей
да выслушает, который же, не выслушав, зачнет кричать, а
тем паче бить —
и тот будет кричать
и бить втуне. [Вту́не (церковно-славянск.) — напрасно.]
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Теперь у нас дороги плохи, // Мосты забытые гниют, // На станциях клопы
да блохи // Заснуть минуты не дают; // Трактиров нет. В избе холодной // Высокопарный, но голодный // Для виду прейскурант висит //
И тщетный дразнит аппетит, // Меж
тем как сельские циклопы // Перед медлительным огнем // Российским лечат молотком // Изделье легкое Европы, // Благословляя колеи //
И рвы отеческой земли.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий //
И нашей братье рифмачам // Кричит: «
Да перестаньте плакать, //
И всё одно
и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав,
и верно нам укажешь // Трубу, личину
и кинжал, //
И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —