Неточные совпадения
И точно, как ни безнадежно заключение Ивана Павлыча, но нельзя не согласиться, что ездить на теплые воды все-таки удобнее, нежели пропадать пропадом в Петергофском уезде 15. Есть люди, у которых так
и в гербах значится: пропадайте вы пропадом — пускай они
и пропадают. А нам с Иваном Павлычем это не с руки. Мы лучше в Эмс поедем да легкие пообчистим, а на зиму
опять вернемся в отечество: неужто, мол, петергофские-то еще не пропали?
— Не прогневаться! — цыркнул было Дыба, но
опять спохватился
и продолжал: — Позвольте, однако ж! если бы мы одни на всем земном шаре жили, конечно, тогда все равно… Но ведь нам
и без того в Европу стыдно нос показать… надо же принять это в расчет… Неловко.
Мальчик без штанов. У нас, брат, без правила ни на шаг. Скучно тебе — правило; весело —
опять правило. Сел — правило, встал — правило. Задуматься, слово молвить — нельзя без правила. У нас, брат, даже прыщик
и тот должен почесаться прежде, нежели вскочит.
И в конце всякого правила или поронцы, или в холодную. Вот
и я без штанов, по правилу,хожу. А тебе в штанах небось лучше?
Правду ты сказал: есть у вас
и культура,
и наука,
и искусство,
и свободные учреждения, [Со стороны русского мальчика этот способ выражаться еще неестественнее, но,
опять повторяю, в сновидении нет ничего невозможного.
Мальчик без штанов. Так то задаром, а не за грош. Задаром-то я отдал — стало быть,
и опять могу назад взять… Ах, колбаса, колбаса!
Но тут разговор внезапно порвался, потому что я проснулся. Кто-то в нашем отделении вскочил с своего ложа
и благим матом кричал: караул! грабят! Это вопиял Удав, которому приснилось, что произошла третья дележка
и что его
и при этой дележке…
опять позабыли!
Ну
и опять — марш в кутузку!
Утром, в шесть часов,
опять экспекторация
и опять протест…
Отдавши, уехала на другие воды, где
опять встретила точь-в-точь такого же обер-кельнера, вспомнила, что у нее в саквояже лежит перстенек с изумрудом (тоже покойный муж на указательном пальце носил),
опять всплакнула
и опять… отдала.
Наденет одно платье, встанет перед зеркалом, оглядит себя сперва спереди, потом сзади, что-то подправит, в одном место взбодрит, в другом пригнетет, слизнет языком соринку, приставшую к губе, пошевелит бровями, возьмет маленькое зеркальце
и несколько раз кивнет перед ним головой то вправо, то влево, положит зеркальце,
опять его возьмет
и опять слизнет с губ соринку…
И опять бонапартист перед глазами, который успел уже поцеловать ножку
и теперь вопрошает грядущее…
Это платье, по-видимому, уж совсем хорошо, но вот тут… нужно, чтоб было двеноги, а где они, «две ноги»?"За что же, однако, меня в институте учитель прозвал tete de linotte! [ветреницей] совсем уж я не такая…"
И опять бонапартист перед глазами, но уж не тот, не прежний.
Опять платье, четвертое
и последнее.
Там можно будет
и опять в Юханцеве видеть Юханцева, а здесь, на водах…
Между тем бьет семь часов,
и волна людская
опять растет около курзала.
— Сколько одних прогонных
и подъемных денег на эти"увенчания"было потрачено! — свидетельствовал, в свою очередь, Дыба, —
и что же-с! только что, бывало, успеют одно здание увенчать, — смотришь, ан другое здание на песце без покрышки стоит —
опять венчать надо!
И опять прогонные
и подъемные деньги требуют!
И опять начинают мять
и тереть.
Коли хотите, этот вечный Тяпкин-Ляпкин, этот козел отпущения, в лице которого мы стараемся устранить"созревшие времена", — ведь
и это, пожалуй, тоже"новое слово"для западного человека, но опять-таки спрашивается: нужно ли оно ему?
Хотя у нас на это счет довольно простые приметы: коли кусается человек — значит, во власти находится, коли не кусается — значит, наплевать,
и хотя я доподлинно знал, что в эту минуту графу Пустомыслову 9 даже нечем кусить; но кто же может поручиться, совсем ли погасла эта сопка или же в ней осталось еще настолько горючего матерьяла, чтоб
и опять, при случае, разыграть роль Везувия?
Опять не длинно
и хорошо.
Но опытные служаки идут еще дальше. Удав, например, охотно брал на себя даже защиту ябедников
и ябедничества,
и опять-таки ссылался на авторитет графа Михаила Николаевича.
А сколько он народу погубил, покуда его теория оказалась несостоятельною?
И кто же поручится, что он не воспрянет
и опять? что у него уж не созрела в голове теория кукиша с маслом,
и что он, с свойственною ему ретивостью, не поспешит положить
и эту новинку на алтарь отечества при первом кличе: шествуйте, сыны!
— Моя жизнь — трагедия! — начал он
опять, — никто не видел столько лести, как я, но никто не испытал
и столько вероломства! Ужасно! ужасно! ужасно!
— А дальше
опять:"Понеже желтенькие бумажки, хотя
и по сущей справедливости из рублей в полтинники переименованы, но дабы предотвратить происходящий от сего для казны
и частных лиц ущерб, — того ради Постановили:употребить всяческое тщание, дабы оные полтинники вновь до стоимости рубля довести"… А потом
и еще «понеже»,
и еще,
и еще; до тех пор, пока в самом деле что-нибудь путное выйдет.
В 1870 году Франция
опять напомнила о себе 18, но
и тут между ею
и людьми, симпатизирующими ей, стоял тот же позорный бандит.
— Вы, русские, счастливы (здраво!), — сказал он мне, — вы чувствуете у себя под ногами нечто прочное (
и это здраво!),
и это прочное на вашем живописном языке (опять-таки здраво!) вы называете"каторгой"(
и неожиданно,
и совершенно превратно!..).
По-видимому, ЛабулИ намеревался излиться передо мной в жалобах по поводу Шамбора, в смысле смоковницы, но шампанское уже сделало свое дело: собеседник мой окончательно размяк. Он
опять взял опорожненную бутылку
и посмотрел на свет, но уже не смог сказать: пусто! а как сноп грохнулся в кресло
и моментально заснул. Увидевши это, я пошевелил мозгами,
и в уме моем столь же моментально созрела идея: уйду-ка я за добрЮ-ума из отеля,
и ежели меня остановят, то скажу, что по счету сполна заплатит ЛабулИ.
А что касается до гвалта
и криков, которые зачастую развлекают внимание посетителей палаты, то ведь это одна форма: пошумят, поругаются в честь знамени — а потом
и опять как с гуся вода.
Я возвратился из Версаля в Париж с тем же поездом, который уносил
и депутатов.
И опять все французы жужжали, что, в сущности, Клемансо прав, но что же делать, если уши выше лба не растут.
И всем было весело, до такой степени весело, что многие даже осмелились
и начали вслух утверждать, что Мак-Магон совсем не так прост, как это может казаться с первого взгляда.
Сверх того, по поводу того же Мак-Магона
и его свойств, в летучей французской литературе того времени шел довольно оживленный спор: как следует понимать простоту 36 (опять-таки под псевдонимом «честной шпаги»), то есть видеть ли в ней гарантию вроде, например, конституции или, напротив, ожидать от нее всяких угроз?
И тот же Губошлепов, когда, по обстоятельствам, вынужден был взять в правители канцелярии Иону Добромыслова, то
опять свой град, иждивением граждан, далее краше прежнего выстроил.
Случались, правда,
и тогда моровые поветрия, но
и на это опять-таки была воля божия.
Стало быть,
и опять соврал,
и так как с этим враньем надо покончить, то автор проводит черту
и приступает к 3-й главе.
Голос смолк; послышался шорох удаляющихся шагов; затем
опять ходьба, шуршанье бумагами. Наконец дверь отворилась,
и в ней показался бледный
и отощалый человек с встревоженным лицом. В боковых дверях, ведущих в соседнюю комнату, мелькнул конец удаляющегося черного платья.
Старосмыслов
опять остановился, как бы вопрошая, как я об этом полагаю. Но рассказ этот до того спутал все мои расчеты, что я долгое время ровно ничего не мог полагать.
И вдруг у меня в голове сверкнула мысль...
— Истинно вам говорю: глядишь это, глядишь, какое нынче везде озорство пошло, так инда тебя ножом по сердцу полыснет! Совсем жить невозможно стало. Главная причина: приспособиться никак невозможно. Ты думаешь: давай буду жить так! — бац! живи вот как! Начнешь жить по-новому — бац! живи
опять по-старому! Уж на что я простой человек, а
и то сколько раз говорил себе: брошу Красный Холм
и уеду жить в Петербург!
Иногда обычный репертуар дня видоизменялся,
и мы отправлялись смотреть парижские"редкости". Ездили в Jardin des plantes [Ботанический сад]
и в Jardin d'acclimatation, [Зоологический сад] лазили на Вандомскую колонну, побывали в Musee Cluny
и, наконец, посетили Луврский музей. Но тут случился новый казус: увидевши Венеру Милосскую, Захар Иваныч
опять вклепался
и стал уверять, что видел ее в Кашине. Насилу мы его увели.
Когда же нибудь придется
и опять в Навозный с отчетом ехать…
Я
опять прерываю на минуту речь, но на этот раз не по собственному движению, а потому, что тайные советники, возгордившись похвалой, обходят присутствующих
и всем по очереди подставляют свои скользкие щеки для наложения поцелуя. Наконец движение прекращается,
и я продолжаю...
А потом
и опять бы своевременно прегрешил,
и опять — пардоне!
Я считаю излишним описывать радостный переполох, который это известие произвело в нашей маленькой колонии. Но для меня лично к этой радости примешивалась
и частичка горя, потому что на другой же день
и Блохины
и Старосмысловы уехали обратно в Россию.
И я
опять остался один на один с мучительною думою: кого-то еще пошлет бог, кто поможет мне размыкать одиночество среди этой битком набитой людьми пустыни…
Потом, тут же сряду, спросил себя: а что, если б Старосмыслова не на шутку… сначала на конях, затем на оленях, наконец на собаках… а? —
и опять ничего не ответил.
Или это такая уж скверная привычка: шептать, надеяться, приглашать? удивился я про себя
и опять ничего не ответил.
Резон — не резон; не резон —
и опять резон. Вот вокруг этих-то бесплодных терминов
и вертится жизнь, как белка в колесе.
В сей крайности, мне кажется, самое лучшее: отложив всякое попечение, сидеть
и молчать. Только
и тут
опять беда: пожалуй, молчавши, измучаешься!
Снова бежишь домой, переменяешь штаны, надеваешь сюртук или халат
и опять попадаешь в область «невидимых вещей обличения».
Свинья. Зачем отводить в участок? Ведь там для проформы подержат, да
и опять выпустят. (Ложится в навоз
и впадает в сантиментальность.)Ах, нынче
и участковые одним языком с фельетонистами говорят! Намеднись я в одной газете вычитала: оттого-де у нас слабо, что законы только для проформы пишутся…
— Очень мы оробели, chere madame, — прибавил я. — Дома-то нас выворачивают-выворачивают — всё стараются, как бы лучше вышло. Выворотят наизнанку — нехорошо; налицо выворотят — еще хуже. Выворачивают да приговаривают: паче всего, вы не сомневайтесь! Ну, мы
и не сомневаемся, а только всеминутно готовимся: вот сейчас
опять выворачивать начнут!
Неточные совпадения
Мне памятно другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу я счастливое стремя… //
И ножку чувствую в руках; //
Опять кипит воображенье, //
Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, //
Опять тоска,
опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова
и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил //
Опять их в ящик
и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат
и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «
Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. // Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет
и мыслей,
и пера, //
И слез,
и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А что пишут в газетах, не выпустили ли
опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях
и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой,
и возвестил, что Наполеон есть антихрист
и держится на каменной цепи, за шестью стенами
и семью морями, но после разорвет цепь
и овладеет всем миром.
Сказавши это, старик вышел. Чичиков задумался. Значенье жизни
опять показалось немаловажным. «Муразов прав, — сказал он, — пора на другую дорогу!» Сказавши это, он вышел из тюрьмы. Часовой потащил за ним шкатулку, другой — чемодан белья. Селифан
и Петрушка обрадовались, как бог знает чему, освобожденью барина.