Неточные совпадения
На третий день после ссоры князь Степан Аркадьич Облонский — Стива, как его звали в свете, — в обычайный час, то есть в 8 часов утра, проснулся не в спальне жены, а в своем кабинете, на сафьянном диване. Он повернул свое полное, выхоленное тело на пружинах дивана, как бы желая
опять заснуть надолго, с другой стороны крепко обнял подушку
и прижался к ней щекой; но вдруг вскочил, сел на диван
и открыл глаза.
«Ах, ах, ах! Аа!…» замычал он, вспоминая всё, что было.
И его воображению представились
опять все подробности ссоры с женою, вся безвыходность его положения
и мучительнее всего собственная вина его.
«Ах да!» Он опустил голову,
и красивое лицо его приняло тоскливое выражение. «Пойти или не пойти?» говорил он себе.
И внутренний голос говорил ему, что ходить не надобно, что кроме фальши тут ничего быть не может, что поправить, починить их отношения невозможно, потому что невозможно сделать ее
опять привлекательною
и возбуждающею любовь или его сделать стариком, неспособным любить. Кроме фальши
и лжи, ничего не могло выйти теперь; а фальшь
и ложь были противны его натуре.
Она только что пыталась сделать то, что пыталась сделать уже десятый раз в эти три дня: отобрать детские
и свои вещи, которые она увезет к матери, —
и опять не могла на это решиться; но
и теперь, как в прежние раза, она говорила себе, что это не может так остаться, что она должна предпринять что-нибудь, наказать, осрамить его, отомстить ему хоть малою частью той боли, которую он ей сделал.
— Минуты увлеченья… — выговорил он
и хотел продолжать, но при этом слове, будто от физической боли,
опять поджались ее губы
и опять запрыгал мускул щеки на правой стороне лица.
Дарья Александровна между тем, успокоив ребенка
и по звуку кареты поняв, что он уехал, вернулась
опять в спальню. Это было единственное убежище ее от домашних забот, которые обступали ее, как только она выходила. Уже
и теперь, в то короткое время, когда она выходила в детскую, Англичанка
и Матрена Филимоновна успели сделать ей несколько вопросов, не терпевших отлагательства
и на которые она одна могла ответить: что надеть детям на гулянье? давать ли молоко? не послать ли за другим поваром?
— Ах, оставьте, оставьте меня! — сказала она
и, вернувшись в спальню, села
опять на то же место, где она говорила с мужем, сжав исхудавшие руки с кольцами, спускавшимися с костлявых пальцев,
и принялась перебирать в воспоминании весь бывший разговор.
Если
и случалось иногда, что после разговора с ним оказывалось, что ничего особенно радостного не случилось, — на другой день, на третий,
опять точно так же все радовались при встрече с ним.
Слушая разговор брата с профессором, он замечал, что они связывали научные вопросы с задушевными, несколько раз почти подходили к этим вопросам, но каждый раз, как только они подходили близко к самому главному, как ему казалось, они тотчас же поспешно отдалялись
и опять углублялись в область тонких подразделений, оговорок, цитат, намеков, ссылок на авторитеты,
и он с трудом понимал, о чем речь.
Но тут Левину
опять показалось, что они, подойдя к самому главному,
опять отходят,
и он решился предложить профессору вопрос.
Левин стал на ноги, снял пальто
и, разбежавшись по шершавому у домика льду, выбежал на гладкий лед
и покатился без усилия, как будто одною своею волей убыстряя, укорачивая
и направляя бег. Он приблизился к ней с робостью, но
опять ее улыбка успокоила его.
Когда Левин
опять подбежал к Кити, лицо ее уже было не строго, глаза смотрели так же правдиво
и ласково, но Левину показалось, что в ласковости ее был особенный, умышленно-спокойный тон.
И ему стало грустно. Поговорив о своей старой гувернантке, о ее странностях, она спросила его о его жизни.
— Я не знаю, — отвечал он, не думая о том, что говорит. Мысль о том, что если он поддастся этому ее тону спокойной дружбы, то он
опять уедет ничего не решив, пришла ему,
и он решился возмутиться.
Но Левин не мог сидеть. Он прошелся два раза своими твердыми шагами по клеточке-комнате, помигал глазами, чтобы не видно было слез,
и тогда только сел
опять за стол.
Но в это самое время вышла княгиня. На лице ее изобразился ужас, когда она увидела их одних
и их расстроенные лица. Левин поклонился ей
и ничего не сказал. Кити молчала, не поднимая глаз. «Слава Богу, отказала», — подумала мать,
и лицо ее просияло обычной улыбкой, с которою она встречала по четвергам гостей. Она села
и начала расспрашивать Левина о его жизни в деревне. Он сел
опять, ожидая приезда гостей, чтоб уехать незаметно.
— А! Константин Дмитрич!
Опять приехали в наш развратный Вавилон, — сказала она, подавая ему крошечную желтую руку
и вспоминая его слова, сказанные как-то в начале зимы, что Москва есть Вавилон. — Что, Вавилон исправился или вы испортились? — прибавила она, с усмешкой оглядываясь на Кити.
Она живо вспомнила это мужественное, твердое лицо, это благородное спокойствие
и светящуюся во всем доброту ко всем; вспомнила любовь к себе того, кого она любила,
и ей
опять стало радостно на душе,
и она с улыбкой счастия легла на подушку.
— Вот как!… Я думаю, впрочем, что она может рассчитывать на лучшую партию, — сказал Вронский
и, выпрямив грудь,
опять принялся ходить. — Впрочем, я его не знаю, — прибавил он. — Да, это тяжелое положение! От этого-то большинство
и предпочитает знаться с Кларами. Там неудача доказывает только, что у тебя не достало денег, а здесь — твое достоинство на весах. Однако вот
и поезд.
Но Каренина не дождалась брата, а, увидав его, решительным легким шагом вышла из вагона.
И, как только брат подошел к ней, она движением, поразившим Вронского своею решительностью
и грацией, обхватила брата левою рукой за шею, быстро притянула к себе
и крепко поцеловала. Вронский, не спуская глаз, смотрел на нее
и, сам не зная чему, улыбался. Но вспомнив, что мать ждала его, он
опять вошел в вагон.
— Да, мы всё время с графиней говорили, я о своем, она о своем сыне, — сказала Каренина,
и опять улыбка осветила ее лицо, улыбка ласковая, относившаяся к нему.
Как ни казенна была эта фраза, Каренина, видимо, от души поверила
и порадовалась этому. Она покраснела, слегка нагнулась, подставила свое лицо губам графини,
опять выпрямилась
и с тою же улыбкой, волновавшеюся между губами
и глазами, подала руку Вронскому. Он пожал маленькую ему поданную руку
и, как чему-то особенному, обрадовался тому энергическому пожатию, с которым она крепко
и смело тряхнула его руку. Она вышла быстрою походкой, так странно легко носившею ее довольно полное тело.
И опять начала рассказывать о том, что более всего интересовало ее, о крестинах внука, для которых она ездила в Петербург,
и про особенную милость Государя к старшему сыну.
Когда Анна вошла в комнату, Долли сидела в маленькой гостиной с белоголовым пухлым мальчиком, уж теперь похожим на отца,
и слушала его урок из французского чтения. Мальчик читал, вертя в руке
и стараясь оторвать чуть державшуюся пуговицу курточки. Мать несколько раз отнимала руку, но пухлая ручонка
опять бралась за пуговицу. Мать оторвала пуговицу
и положила ее в карман.
— Успокой руки, Гриша, — сказала она
и опять взялась за свое одеяло, давнишнюю работу, зa которую она всегда бралась в тяжелые минуты,
и теперь вязала нервно, закидывая пальцем
и считая петли. Хотя она
и велела вчера сказать мужу, что ей дела нет до того, приедет или не приедет его сестра, она всё приготовила к ее приезду
и с волнением ждала золовку.
И опять Гриша подсунул голову под ее руку
и прислонился головой к ее платью
и засиял гордостью
и счастьем.
Она не сходилась с Анной с самого приезда
и тут вдруг увидала ее
опять совершенно новою
и неожиданною.
«А может быть, я ошибаюсь, может быть, этого не было?»
И она
опять вспоминала всё, что она видела.
И с тем неуменьем, с тою нескладностью разговора, которые так знал Константин, он,
опять оглядывая всех, стал рассказывать брату историю Крицкого: как его выгнали из университета зa то, что он завел общество вспоможения бедным студентам
и воскресные школы,
и как потом он поступил в народную школу учителем,
и как его оттуда также выгнали,
и как потом судили за что-то.
И опять глаза его вопросительно обежали всех.
— Я нездоров, я раздражителен стал, — проговорил, успокоиваясь
и тяжело дыша, Николай Левин, —
и потом ты мне говоришь о Сергей Иваныче
и его статье. Это такой вздор, такое вранье, такое самообманыванье. Что может писать о справедливости человек, который ее не знает? Вы читали его статью? — обратился он к Крицкому,
опять садясь к столу
и сдвигая с него до половины насыпанные папиросы, чтоб опростать место.
— Ты, я ведь вижу, всё понял
и оценил
и с сожалением относишься к моим заблуждениям, — заговорил он
опять, возвышая голос.
— Да расскажи мне, что делается в Покровском? Что, дом всё стоит,
и березы,
и наша классная? А Филипп садовник, неужели жив? Как я помню беседку
и диван! Да смотри же, ничего не переменяй в доме, но скорее женись
и опять заведи то же, что было. Я тогда приеду к тебе, если твоя жена будет хорошая.
Константин не мог сказать, что он дорожит потому, что Николай несчастен
и ему нужна дружба. Но Николай понял, что он хотел сказать именно это,
и нахмурившись взялся
опять за водку.
И вдруг всплывала радостная мысль: «через два года буду у меня в стаде две голландки, сама Пава еще может быть жива, двенадцать молодых Беркутовых дочерей, да подсыпать на казовый конец этих трех — чудо!» Он
опять взялся за книгу.
— Ах, Боже мой, это было бы так глупо! — сказала Анна,
и опять густая краска удовольствия выступила на ее лице, когда она услыхала занимавшую ее мысль, выговоренную словами. — Так вот, я
и уезжаю, сделав себе врага в Кити, которую я так полюбила. Ах, какая она милая! Но ты поправишь это, Долли? Да!
Далее всё было то же
и то же; та же тряска с постукиваньем, тот же снег в окно, те же быстрые переходы от парового жара к холоду
и опять к жару, то же мелькание тех же лиц в полумраке
и те же голоса,
и Анна стала читать
и понимать читаемое.
Неужели между мной
и этим офицером-мальчиком существуют
и могут существовать какие-нибудь другие отношения, кроме тех, что бывают с каждым знакомым?» Она презрительно усмехнулась
и опять взялась за книгу, но уже решительно не могла понимать того, что читала.
На минуту она опомнилась
и поняла, что вошедший худой мужик, в длинном нанковом пальто, на котором не доставало пуговицы, был истопник, что он смотрел на термометр, что ветер
и снег ворвались за ним в дверь; но потом
опять всё смешалось…
Еще в то время, как он подходил к Анне Аркадьевне сзади, он заметил с радостью, что она чувствовала его приближение
и оглянулась было
и, узнав его,
опять обратилась к мужу.
Чувство беспричинного стыда, которое она испытывала дорогой,
и волнение совершенно исчезли. В привычных условиях жизни она чувствовала себя
опять твердою
и безупречною.
После обеда он провел полчаса с гостями
и,
опять с улыбкой пожав руку жене, вышел
и уехал в совет.
Он пожал ей руку
и опять поцеловал ее.
— Да после обеда нет заслуги! Ну, так я вам дам кофею, идите умывайтесь
и убирайтесь, — сказала баронесса,
опять садясь
и заботливо поворачивая винтик в новом кофейнике. — Пьер, дайте кофе, — обратилась она к Петрицкому, которого она называла Пьер, по его фамилии Петрицкий, не скрывая своих отношений с ним. — Я прибавлю.
— Да, это само собой разумеется, — отвечал знаменитый доктор,
опять взглянув на часы. — Виноват; что, поставлен ли Яузский мост, или надо всё еще кругом объезжать? — спросил он. — А! поставлен. Да, ну так я в двадцать минут могу быть. Так мы говорили, что вопрос так поставлен: поддержать питание
и исправить нервы. Одно в связи с другим, надо действовать на обе стороны круга.
Он с улыбкой сел против нее, взял пульс
и опять стал делать скучные вопросы. Она отвечала ему
и вдруг, рассердившись, встала.
Спайка, сделанная Анной, оказалась непрочна,
и семейное согласие надломилось
опять в том же месте.
— Вот как! — проговорил князь. — Так
и мне собираться? Слушаю-с, — обратился он к жене садясь. — А ты вот что, Катя, — прибавил он к меньшой дочери, — ты когда-нибудь, в один прекрасный день, проснись
и скажи себе: да ведь я совсем здорова
и весела,
и пойдем с папа
опять рано утром по морозцу гулять. А?
Титулярный советник с колбасиками начинает таять, но желает тоже выразить свои чувства
и как только он начинает выражать их, так начинает горячиться
и говорить грубости,
и опять я должен пускать в ход все свои дипломатические таланты.
Титулярный советник
опять смягчается: «Я согласен, граф,
и я готов простить, но понимаете, что моя жена, моя жена, честная женщина, подвергается преследованиям, грубостям
и дерзостям каких-нибудь мальчишек, мерз…» А вы понимаете, мальчишка этот тут,
и мне надо примирять их.