Неточные совпадения
Да, я люблю тебя, далекий, никем не тронутый край! Мне мил
твой простор и простодушие
твоих обитателей! И если перо мое нередко коснется таких струн
твоего организма, которые издают неприятный и фальшивый звук, то это не от недостатка горячего сочувствия к тебе, а потому собственно,
что эти звуки грустно и болезненно отдаются в моей душе. Много есть путей служить общему делу; но смею думать,
что обнаружение зла, лжи и порока также не бесполезно, тем более
что предполагает полное сочувствие к добру и истине.
—
Что мне, брат, в
твоей жизни, ты говори дело. Выручать так выручать, а не то выпутывайся сам как знаешь.
„Поздравьте, говорит, меня с крестником“.
Что бы вы думали? две тысячи взял, да из городу через два часа велел выехать: „Чтоб и духу, мол,
твоего здесь не пахло“.
— Это правда, Кшецынский, правда,
что ты ничего не видишь! Не понимаю, братец, на
что у тебя глаза! Если б мне не была известна
твоя преданность… если б я своими руками не вытащил тебя из грязи — ты понимаешь: «из грязи»?.. право, я не знаю…
Что ж, спрашивал что-нибудь городничий?
— Я у него в доме
что хошь делаю! захочу, чтоб фрукт был, будет и фрукт… всякий расход он для меня сделать должен… И стало быть, если я тебя и
твоих семейных к Пазухину приглашаю, так ты можешь ехать безо всякой опасности.
— Господа! расступитесь, расступитесь, сделайте ваше одолжение! — кричит частный пристав Рогуля, протискиваясь брюхом в толпу, — ты, мужик,
чего тут стал? разве здесь
твое место?
И держал ей медведь такую речь:"Ты на
что, божья раба, испужалася! мне не надобно тело
твое худое, постом истощенное, трудом изможденное! я люблю ести телеса грешные, вынеженные,
что к церкви божьей не хаживали, середы-пятницы не имывали, великого говенья не гавливали. постом не постилися, трудом не трудилися! А тебе принес я, странница, медвяный сот,
твою нужу великую видючи, о слезах
твоих сокрушаючись!"
— Ну, уж ты там как хочешь, Иван Онуфрич, — прерывает Боченков, почесывая поясницу, — а я до следующей станции на
твое место в карету сяду, а ты ступай в кибитку. Потому
что ты как там ни ломайся, а у меня все-таки кости дворянские, а у тебя холопские.
— Так, дружище, так… Ну, однако, мы теперича на
твой счет и сыти и пьяни… выходит, треба есть нам соснуть. Я пойду, лягу в карете, а вы, мадамы, как будет все готово, можете легонько прийти и сесть… Только, чур, не будить меня, потому
что я спросоньев лют бываю! А ты, Иван Онуфрич, уж так и быть, в кибитке тело свое белое маленько попротряси.
— Внучка,
что ли, это
твоя?
— А где же теперь
твои сыновья? — спросил я, зная наперед,
что старик ни о
чем так охотно не говорит, как о своих семейных делах.
— Так я, сударь, и пожелал; только
что ж Кузьма-то Акимыч, узнавши об этом, удумал? Приехал он ноне по зиме ко мне:"Ты, говорит, делить нас захотел, так я, говорит, тебе этого не позволяю, потому как я у графа первый человек! А как ты, мол, не дай бог, кончишься, так на
твоем месте хозяйствовать мне, а не Ивану, потому как он малоумный!"Так вот, сударь, каки ноне порядки!
Разбитной. Если тебе архитектор сказал,
что план
твой сделан не по правилам, стало быть, надо сделать другой план.
Ты говори, любезный, не бойся! ты представь себе,
что перед тобою не князь, а
твой добрый староста…
Змеищев. Знаю, знаю; я сегодня видел
твою невесту: хорошенькая. Это ты хорошо делаешь,
что женишься на хорошенькой. А то вы, подьячие, об том только думаете, чтоб баба была; ну, и наплодите там черт знает какой чепухи.
«Ну, говорит, мы теперича пьяни; давай, говорит, теперича реку шинпанским поить!» Я было ему в ноги: «За
что ж: мол, над моим добром наругаться хочешь, ваше благородие? помилосердуй!» И слушать не хочет… «Давай, кричит, шинпанского! дюжину! мало дюжины, цельный ящик давай! а не то, говорит, сейчас все
твои плоты законфескую, и пойдешь ты в Сибирь гусей пасти!» Делать-то нечего: велел я принести ящик, так он позвал, антихрист, рабочих, да и велел им вило-то в реку бросить.
А он только икает: «Вот, говорит, это тебе, значит, трессировка, чтоб ты знал,
что в моей власти и по шерсти тебя погладить, и за вихор драть… весь ты, говорит, в моих руках, и ты и потомство
твое!» Так вот она какова, наша-то коммерция!
Палахвостов. Да, это точно,
что родитель
твой в старой вере; ну, а ты, щенок, в какой состоишь?
Уйдет, бедняга, и управы никакой на тебя нет, потому
что и градоначальник, и вся подьячая братия
твою руку тянет.
Но водка необходима такая, чтобы сразу забирала, покоряла себе всего человека;
что называется вор-водка, такая, чтобы сначала все вообще
твои суставчики словно перешибло, а потом изныл бы каждый из них в особенности.
А мне ли не твердили с детских лет,
что покорностью цветут города, благоденствуют селения,
что она дает силу и крепость недужному на одре смерти, бодрость и надежду истомленному работой и голодом, смягчает сердца великих и сильных, открывает двери темницы забытому узнику… но кто исчислит все
твои благодеяния, все
твои целения, о матерь всех доблестей?
Но ты ласково сдерживаешь их нетерпение; ты знаешь,
что в этот день придут к тебе разговеться такие же труженики, как и ты сам, не получившие, быть может, на свою долю ничего из «остаточков»; сердце
твое в этот день для всех растворяется; ты любишь и тоскуешь только о том,
что не можешь всех насытить, всех напитать во имя Христа-искупителя.
Он воскрес и для тебя, серый армяк! Он сугубо воскрес для тебя, потому
что ты целый год, обливая потом кормилицу-землю, славил имя его, потому
что ты целый год трудился, ждал и все думал:"Вот придет светлое воскресенье, и я отдохну под святою сенью его!"И ты отдохнешь, потому
что в поле бегут еще веселые ручьи, потому
что земля-матушка только
что первый пар дала, и ничто еще не вызывает в поле ни
твоей сохи, ни
твоего упорного труда!
— Оно точно, — сказал мне однажды Голенков, — точно,
что Порфирий Петрович не так чтобы сказать совсем хороший человек, да с ним все-таки, по крайности, дело иметь можно, потому
что он резонен и напрямки тебе скажет, коли дело
твое сумнительное.
— Ну, это не по нашей части! — сказал Лузгин, — пойдем ко мне в кабинет, а ты, Анна Ивановна, на сегодняшний день уж оставь нас. Легко может статься,
что мы что-нибудь и такое скажем,
что для
твоих ушей неудобно… хотя, по-моему, неудобных вещей в природе и не существует, — обратился он ко мне.
А воротишься в деревню — какая вдруг божья благодать всю внутренность
твою просветлит! выйдешь этак на лужайку или вот хоть в лесок зайдешь — так это хорошо, и светло, и покойно,
что даже и идти-то никуда не хочется!
— Я ему говорил тоже,
что, мол, нас и барин николи из своих ручек не жаловал, а ты, мол, колбаса, поди како дело завел, над христианским телом наругаться! Так он пуще еще осерчал, меня за бороду при всем мире оттаскал:"Я, говорит, всех вас издеру! мне, говорит, не указ
твой барин! барин-то, мол, у вас словно робенок малый, не смыслит!"
Встречается и держит такую речь: «Грегуар, — говорит он мне, — я вижу по
твоим глазам,
что ты жаждешь фортуну сделать!» Я ему сознался, и сознался со всею откровенностью.
Их, мол, дело особь статья, а
твое особь статья: вот кабы
твой завод был, это точно
что грех, а то и родитель
твой с ними дела имел, не гнушался".
— Да, — говорит, — это точно,
что от тебя приношение бывает, и мы, говорит, оченно за это тебе благодарны; да то, вишь, приношение вообще, а Степка в него не входит. Степка, стало быть, большой человек, и за этакого человека с другого три тысячи целковых взять нельзя: мало будет; ну, а тебя начальство пожаловать желает, полагает взять только три. Так ты это чувствуй; дашь —
твой Степка, не дынь — наш Степка.
— Это, — говорит, — не
твое дело; нынче порядок такой. Мы вот начальству докладывали,
что Степка, мол, неизвестно куда из дому
твоего скрылся, так начальство изволит говорить: если уж так,
что Степку изловить не могли, так, по крайности, чтоб духу
твоего в городе не пахло: развращаешь ты весь народ.
— Счастлив
твой бог, — говорит, —
что человек-то я добрый: вижу,
что ты больно уж огорчен, не в своем будто уме такие дела говоришь.
И кая тебе польза от того,
что очам
твоим раны мои душевные объявятся и гноище мое узриши?
— Да
что, святой отец, — вступился тут Мартемьян, — словно ты к допросу его взял! Если ты об вере радеешь, так не спрашивай, от какой причины в
твое стадо овца бежит, потому как тебе до эвтого дела касательства нет.
Я, говорит, не за тем век изжила, чтоб под конец жизни в панёвщицы произойти; мне, говорит, окромя
твоего капиталу, тоже величанье лестно, а какой же я буду человек за
твоим за Андрюшкой? — просто последний человек!"На том и порешили,
что быть в здешнем месте Андрюшке только наездом и ни во
что, без согласия Мавры Кузьмовны, не вступаться.
— Ты видишь,
что я первый
твой ответ (об имени и т. д.) записал: стало быть, это не разговор, а следствие.
— Из всех этих показаний ясно, во-первых,
что ты напрасно запираешься в знакомстве с Тебеньковым и в укрывательстве дочери его; во-вторых,
что Варвара Тебенькова действительно родила в
твоей обители, и сын ее неизвестно куда пропал… Куда девала ты этого сына?
— Соколов привели, ваше высокоблагородие! — сказал он, входя в мою комнату, — таких соколов,
что сам Иван Демьяныч, можно сказать, угорел. А! Маремьяна-старица, обо всем мире печальница! — продолжал он, обращаясь к Мавре Кузьмовне, — каково, сударушка, поживаешь? ну, мы, нече сказать, благодаря богу, живем, хлеб жуем, а потроха-то
твои тоже повычистили! да и сокола
твоего в золотую клетку посадили… фю!