Неточные совпадения
Да, я люблю тебя, далекий, никем
не тронутый край! Мне мил твой простор и простодушие твоих обитателей! И если перо
мое нередко коснется таких струн твоего организма, которые издают неприятный и фальшивый звук, то это
не от недостатка горячего сочувствия к тебе, а потому собственно, что эти звуки грустно и болезненно отдаются в
моей душе. Много есть путей служить общему делу; но смею думать, что обнаружение зла, лжи и порока также
не бесполезно, тем более что предполагает полное сочувствие к добру и истине.
—
Мое, говорит, братцы, слово будет такое, что никакого дела, будь оно самой святой пасхи святее,
не следует делать даром: хоть гривенник, а слупи, руки
не порти.
Что же бы вы думали? Едем мы однажды с Иваном Петровичем на следствие: мертвое тело нашли неподалеку от фабрики. Едем мы это мимо фабрики и разговариваем меж себя, что вот подлец, дескать, ни на какую штуку
не лезет. Смотрю я, однако,
мой Иван Петрович задумался, и как я в него веру большую имел, так и думаю: выдумает он что-нибудь, право выдумает. Ну, и выдумал. На другой день, сидим мы это утром и опохмеляемся.
Алексей Дмитрич очень хорошо сознавал, что на месте Желвакова он бы и
не так еще упарил лошадей, но порядок службы громко вопиял о
мыле и щелоке, и
мыло и щелок были употреблены в дело.
Перегоренский. Повторяю вашему высокородию:
не донос, которого самое название презрительно для
моего сердца, намерен я предъявить вам, государь
мой! — нет! Слова
мои будут простым извещением, которое, по смыслу закона, обязательно для всякого верноподданного…
Алексей Дмитрич (строго). Кто же этот Живоглот? Я
не понимаю вас; вы, кажется, позволяете себе шутить, милостивый государь
мой!
— Господи! кабы
не было хозяйственных управлений, — говорит про себя Дмитрий Борисыч, — пропала бы
моя головушка!
Однако ж я должен сознаться, что этот возглас пролил успокоительный бальзам на
мое крутогорское сердце; я тотчас же смекнул, что это нашего поля ягода. Если и вам, милейший
мой читатель, придется быть в таких же обстоятельствах, то знайте, что пьет человек водку, — значит,
не ревизор, а хороший человек. По той причине, что ревизор, как человек злущий, в самом себе порох и водку содержит.
Вслед за сим в
мою комнату ввалилась фигура высокого роста, в дубленом овчинном полушубке и с огромными седыми усами, опущенными вниз. Фигура говорила очень громким и выразительным басом, сопровождая свои речения приличными жестами. Знаков опьянения
не замечалось ни малейших.
— Да-с; это так, это точно, что блудный сын — черт побери! Жизнь
моя, так сказать, рраман и рраман
не простой, а этак Рафаила Михайлыча Зотова [11], с танцами и превращениями и великолепным фейерверком — на том стоим-с! А с кем я имею удовольствие беседовать?
«Это, говорю, ваше превосходительство,
мой брат, а ваш старинный друг и приятель!» — «А, да, говорит, теперь припоминаю! увлечения молодости!..» Ну, доложу вам, я
не вытерпел! «А вы, говорю, ваше превосходительство, верно и в ту пору канальей изволили быть!..» Так и ляпнул.
Пробыли они таким манером с полчаса и пошли домой уж повеселее.
Не то чтоб «Евсигней Федотыч», или «Прасковья Михайловна», а «Евсигнеюшка, голубчик», «Параша, жись ты
моя» — других слов и нет.
— Да то, что служить мне у вас больше
не приходится: жалованье маленькое, скоро вот первый чин получу. Ну, и место это совсем
не по
моим способностям.
Задаром-с, совсем задаром, можно сказать, из уважения к вам, что как вы
мои начальники были, ласкали меня — ну, и у нас тоже
не бесчувственность, а чувство в сердце обитает-с.
Тут начался длинный ряд подвигов, летопись которых была бы весьма интересна, если б
не имела печального сходства с тою, которую я имел честь рассказать вам, читатель, в одном из прежних
моих очерков.
Бывает и еще особый вид чиновника — чиновник-щука, который во время жора заглатывает пискарей; но осетры, ma chère enfant, c'est si beau, si grand, si sublime, [милое
мое дитя, это так красиво, так крупно, так величественно (франц.).] что на такую мелкую рыбешку, как пискари,
не стоит обращать и внимание.
Княжна с ужасом должна сознаться, что тут существуют какие-то смутные расчеты, что она сама до такой степени embourbée, что даже это странное сборище людей, на которое всякая порядочная женщина должна смотреть совершенно бесстрастными глазами, перестает быть безразличным сбродом, и напротив того, в нем выясняются для нее совершенно определительные фигуры, между которыми она начинает уже различать красивых от уродов, глупых от умных, как будто
не все они одни и те же — о, mon Dieu, mon Dieu! [о, боже
мой, боже
мой! (франц.)]
Эту maman я, признаюсь откровенно,
не совсем-то долюбливаю; по
моему мнению, она самая неблагонамеренная дама в целом Крутогорске (ограничимся одним этим милым мне городом).
Во-первых, я постоянно страшусь, что вот-вот кому-нибудь недостанет холодного и что даже самые взоры и распорядительность хозяйки
не помогут этому горю, потому что одною распорядительностью никого накормить нельзя; во-вторых, я вижу очень ясно, что Марья Ивановна (так называется хозяйка дома) каждый
мой лишний глоток считает личным для себя оскорблением; в-третьих, мне кажется, что, в благодарность за вышеозначенный лишний глоток, Марья Ивановна чего-то ждет от меня, хоть бы, например, того, что я, преисполнившись яств, вдруг сделаю предложение ее Sevigne, которая безобразием превосходит всякое описание, а потому менее всех подает надежду когда-нибудь достигнуть тех счастливых островов, где царствует Гименей.
— Мы здесь рассуждаем об том, — говорит он мне, — какое нынче направление странное принимает литература — всё какие-то нарывы описывают! и так, знаете, все это подробно, что при дамах даже и читать невозможно… потому что дама — vous concevez, mon cher! [вы понимаете,
мой милый! (франц.)] — это такой цветок, который ничего, кроме тонких запахов, испускать из себя
не должен, и вдруг ему, этому нежному цветку, предлагают навозную кучу… согласитесь, что это неприятно…
Воображению
моему вдруг представляется этот славный, смирный парень Матюша,
не то чтоб веселый, а скорей боязный, трудолюбивый и честный.
Как же ты зимой тут живешь, старче?" — вопросил я его."А отчего мне-ка
не жить, — отвечал он, — снегом келейку
мою занесет, вот и тепло мне, живу без нужды, имя Христово прославляючи".
"Отвещал ей старец праведный:"Ты почто хощеши, раба, уведати имя
мое? честно имя
мое, да и грозно вельми;
не вместити его твоему убожеству; гладну я тебя воскормил, жаждущу воспоил, в дебрех, в вертепах тебя обрел — иди же ты, божья раба, с миром, кресту потрудися! уготовано тебе царство небесное, со ангели со архангели, с Асаком-Обрамом-Иаковом — уготована пища райская, одежда вовеки неизносимая!"
Усумнилася странница свет-Пахомовна:"Разгони ты, младый юнош,
мое неразумьице, отчего наша дорога торна-широка, а в Писании про райский путь так
не сказано?
Но и постоялый двор, и самая дорога, на которой он стоит, как-то особенно любезны
моему сердцу, несмотря на то что, в сущности, дорога эта
не представляет никаких привлекательных качеств, за которые следовало бы ее любить…
— Это ты, сударь, хорошо делаешь, что папыньку с мамынькой
не забываешь… да и хорошо ведь в деревне-то! Вот
мои ребятки тоже стороною-то походят-походят, а всё в деревню же придут! в городе, бат, хорошо, а в деревне лучше. Так-то, сударь!
— Мнукова, сударь, жена… Петрушу-то
моего, чай, знаешь? так вот его-то сына — мнука мне-то — жена… У меня, сударь, шесть сынов, и у каждого сына старший сын Акимом прозывается, и
не сообразишь их!
— Вестимо,
не прежние годы! Я, сударь, вот все с хорошим человеком посоветоваться хочу. Второй-ет у меня сын, Кузьма Акимыч, у графа заместо как управляющего в Москве, и граф-то его, слышь, больно уж жалует. Так я, сударь, вот и боюсь, чтоб он Ванюшку-то
моего не обидел.
— Что станешь с ним, сударь, делать! Жил-жил, все радовался, а теперь вот ко гробу мне-ка уж время, смотри, какая у нас оказия вышла! И чего еще я, сударь, боюсь: Аким-то Кузьмич человек ноне вольной, так Кузьма-то Акимыч, пожалуй, в купцы его выпишет, да и деньги-то
мои все к нему перетащит… А ну, как он в ту пору, получивши деньги-то, отцу вдруг скажет:"Я, скажет, папынька, много вами доволен, а денежки, дескать,
не ваши, а
мои… прощайте, мол, папынька!"Поклонится ему, да и вон пошел!
— Я, милостивый государь, здешняя дворянка, — сказала она мне мягким голосом, но
не без чувства собственного достоинства, — коллежская секретарша Марья Петровна Музовкина, и хотя
не настоящая вдова, но по грехам
моим и по воле божией вдовею вот уж двадцать пятый год…
— Мне, милостивый государь, чужого ничего
не надобно, — продолжала она, садясь возле меня на лавке, — и хотя я неимущая, но, благодарение богу, дворянского своего происхождения забыть
не в силах… Я имею счастие быть лично известною вашим папеньке-маменьке… конечно, перед ними я все равно, что червь пресмыкающий, даже меньше того, но как при всем том я добродетель во всяком месте, по дворянскому
моему званию, уважать привыкла, то и родителей ваших
не почитать
не в силах…
— Вот, милостивый государь, каким я, по неимуществу
моему, грубостям подвержена, — сказала Музовкина, нисколько
не конфузясь, — конечно, по-християнски я должна оставить это втуне, но
не скрою от вас, что если бы
не была я разлучена с другом
моим Федором Гаврилычем, то он, без сомнения, защитил бы меня от напрасных обид…
Папенька
мой держали меня очень строго, потому что человек в юношестве больше всего всякими соблазнами, как бы сказать, обуреваем бывает, и хотя сватались за меня даже генералы, но он согласия своего на брак
мой не дал, и осталась я после их смерти (маменька
моя еще при жизни ихней скончались) девицею.
Много мне стоило слез, чтобы женскую слабость
мою преодолеть, однако я ее
не пересилила и, по молодости
моей,
не устояла против соблазна.
Ну, это точно, что он желанию
моему сопротивления
не сделал, и брачную церемонию всю исполнил как следует, я же, по своей глупости, и заемное письмо ему в семь тысяч рублей ассигнациями в тот же вечер отдала…
Первое дело, что избил меня в то время ужаснейшим образом, за то будто бы, что я
не в своем виде замуж за него вышла; да это бы еще ничего, потому что, и при строгости мужниной, часто счастливые браки бывают; а второе дело, просыпаюсь я на другой день, смотрю, Федора Гаврилыча
моего нет; спрашиваю у служанки: куда девался, мол, Федор Гаврилыч? отвечает: еще давеча ранехонько на охоту ушли.
Тогда я, заявивши пред добрыми людьми о
моей невинности, хоша, как християнка, в душе и простила Анфисе Ивановне ее обиду, однако, как дворянка,
не могла свое звание позабыть и стала искаться на ней судом в личной обиде-с…
— Выиграла я или
не выиграла, это дело стороннее-с, а должна же я была за оскорбление
моей чести вступиться, потому что друга
моего Федора Гаврилыча со мной нет, и следственно, защитить меня, сироту, некому…
Согласитесь, милостивый государь, могла ли я в чем-нибудь благодетельнице
моей отказать? а если
не могла отказать, то, следственно, в чем же тут
моя вина состоит?
— Подала, сударь, и хотя опять дело
мое проиграла, однако
не могла же я
не подать просьбы, потому что дворянскую свою честь очень знаю, и защищать ее, по закону, завсегда обязываюсь… После того…
— В настоящее время, пришедши в преклонность
моих лет, я, милостивый государь, вижу себя лишенною пристанища. А как я, с самых малых лет, имела к божественному большое пристрастие, то и хожу теперь больше по святым монастырям и обителям,
не столько помышляя о настоящей жизни, сколько о жизни будущей…
— Милостивый государь! позвольте вас поторопить, потому что я
не желала бы, чтоб заклятой
мой враг видел
мое унижение! — сказала она.
Забиякин (Живновскому). И представьте себе, до сих пор
не могу добиться никакого удовлетворения. Уж сколько раз обращался я к господину полицеймейстеру; наконец даже говорю ему: «Что ж, говорю, Иван Карлыч, справедливости-то, видно, на небесах искать нужно?» (Вздыхает.) И что же-с? он же меня, за дерзость, едва при полиции
не заарестовал! Однако, согласитесь сами, могу ли я оставить это втуне! Еще если бы честь
моя не была оскорблена, конечно, по долгу християнина, я мог бы, я даже должен бы был простить…
Живновский. Еще бы! насчет этой исполнительности я просто
не человек, а огонь! Люблю, знаете, распорядиться! Ну просто, я вам вот как доложу: призови меня к себе его сиятельство и скажи: «Живновский,
не нравится вот мне эта борода (указывает на Белугина), задуши его,
мой милый!» — и задушу! то есть, сам тут замру, а задушу.
Белугин. А и то ин подождать; дело-то у нас больно уж ровно очень несообразное затеялось… никогда и
не слыхивано: такое, братец ты
мой, дело!
Налетов (горячась). Ну, нет, Самуил Исакович, ни-ни! Этого вы, пожалуйста, и
не подозревайте! Да помогите же вы мне,
мой многоуважаемый! Я вот только хотел его сиятельству почтение сделать, и от него к вам…
А скажите, пожалуйста,
не имеете ли вы в виду какой-нибудь belle châtelaine? [прекрасной хозяйки замка? (франц.)] а? ну, тогда я вам за себя
не ручаюсь… les femmes, voyez-vous, c'est mon faible et mon fort en même temps… [женщины, видите ли, это в одно и то же время и
моя слабость и
моя сила… (франц.)] без этого я существовать
не могу… будем, будем вас навещать!
Налетов (сконфуженный). Очень рад, очень рад… Только как же это? вы говорите, что
мое дело проиграно… стало быть, знаете… Ах, извините, мысли
мои мешаются… но, воля ваша, я
не могу взять этого в толк… как же это?.. да нельзя ли как-нибудь направить дело?
Следовательно, это
мой долг,
моя обязанность, сударыня, опросить всех заранее, чтобы князь
не затруднялся…
Хоробиткина. Ваше сиятельство! я
не могу! я
не могу изъявить перед целым светом
мой стыд… потому что я опозорена, ваше сиятельство, я несчастнейшая из женщин!