Неточные совпадения
Не то чтобы он отличался великолепными зданиями, нет в нем садов семирамидиных, ни одного даже трехэтажного дома
не встретите вы в длинном ряде улиц, да и улицы-то
всё немощеные; но есть что-то мирное, патриархальное во
всей его физиономии, что-то успокоивающее душу в тишине, которая царствует на стогнах его.
Крутогорск расположен очень живописно; когда вы подъезжаете к нему летним вечером, со стороны реки, и глазам вашим издалека откроется брошенный на крутом берегу городской сад, присутственные места и эта прекрасная группа церквей, которая господствует над
всею окрестностью, — вы
не оторвете глаз от этой картины.
Начинается суматоха; вынимаются причалы; экипаж ваш слегка трогается; вы слышите глухое позвякиванье подвязанного колокольчика; пристегивают пристяжных; наконец
все готово; в тарантасе вашем появляется шляпа и слышится: «
Не будет ли, батюшка, вашей милости?» — «Трогай!» — раздается сзади, и вот вы бойко взбираетесь на крутую гору, по почтовой дороге, ведущей мимо общественного сада.
Казалось бы, это ли
не жизнь! А между тем
все крутогорские чиновники, и в особенности супруги их, с ожесточением нападают на этот город. Кто звал их туда, кто приклеил их к столь постылому для них краю? Жалобы на Крутогорск составляют вечную канву для разговоров; за ними обыкновенно следуют стремления в Петербург.
В устах
всех Петербург представляется чем-то вроде жениха, приходящего в полуночи [1](Смотри Примечания 1 в конце книги); но ни те, ни другие, ни третьи
не искренни; это так, façon de parler, [манера говорить (франц.).] потому что рот у нас
не покрыт.
Очевидно, что
всех понятий, как бы они ни были ограниченны, этими двумя фразами никак
не выразишь, и бедные девицы вновь осуждены прибегнуть к этому дубовому русскому языку, на котором
не выразишь никакого тонкого чувства.
Я
не люблю его гостиных, в которых, в самом деле,
все глядит как-то неуклюже.
Он знает, что что бы ни выпало на его долю — горе ли, радость ли, —
все это его, его собственное [2], и
не ропщет.
Сведет негоциант к концу года счеты —
все убыток да убыток, а он ли, кажется,
не трудился, на пристани с лихими людьми ночи напролет
не пропивывал, да последней копейки в картеж
не проигрывал,
все в надежде увеличить родительское наследие!
Чиновники,
не обуздываемые в этот день никаким присутственным местом, из
всех сил устремляются к его превосходительству поздравить с праздником.
С горы спускается деревенское стадо; оно уж близко к деревне, и картина мгновенно оживляется; необыкновенная суета проявляется по
всей улице; бабы выбегают из изб с прутьями в руках, преследуя тощих, малорослых коров; девчонка лет десяти, также с прутиком, бежит
вся впопыхах, загоняя теленка и
не находя никакой возможности следить за его скачками; в воздухе раздаются самые разнообразные звуки, от мычанья до визгливого голоса тетки Арины, громко ругающейся на
всю деревню.
«…Нет, нынче
не то, что было в прежнее время; в прежнее время народ как-то проще, любовнее был. Служил я, теперича, в земском суде заседателем, триста рублей бумажками получал, семейством угнетен был, а
не хуже людей жил. Прежде знали, что чиновнику тоже пить-есть надо, ну, и место давали так, чтоб прокормиться было чем… А отчего? оттого, что простота во
всем была, начальственное снисхождение было — вот что!
Этого и
не бывало, чтоб под суд попасть, или ревизии там какие-нибудь, как нынче, —
все шло себе как по маслу.
Брали мы, правда, что брали — кто богу
не грешен, царю
не виноват? да ведь и то сказать, лучше, что ли, денег-то
не брать, да и дела
не делать? как возьмешь, оно и работать как-то сподручнее, поощрительнее. А нынче, посмотрю я,
всё разговором занимаются, и
всё больше насчет этого бескорыстия, а дела
не видно, и мужичок —
не слыхать, чтоб поправлялся, а кряхтит да охает пуще прежнего.
„Батюшка, Демьян Иваныч, так и так, помоги!“ Выслушает Демьян Иваныч, посмеется начальнически: „Вы, мол, сукины дети, приказные, и деньгу-то сколотить
не умеете,
всё в кабак да в карты!“ А потом и скажет: „Ну, уж нечего делать, ступай в Шарковскую волость подать сбирать“.
И ведь как это
все просто делалось!
не то чтоб истязание или вымогательство какое-нибудь, а приедешь этак, соберешь сход.
И
все это ласковым словом,
не то чтоб по зубам да за волосы: „Я, дескать, взяток
не беру, так вы у меня знай, каков я есть окружной!“ — нет, этак лаской да жаленьем, чтоб насквозь его, сударь, прошибло!
— Обождать-то, для че
не обождать, это
все в наших руках, да за что ж я перед начальством в ответ попаду? — судите сами.
И отпустишь через полчаса. Оно, конечно, дела немного,
всего на несколько минут, да вы посудите, сколько тут вытерпишь: сутки двое-трое сложа руки сидишь, кислый хлеб жуешь… другой бы и жизнь-то
всю проклял — ну, ничего таким манером и
не добудет.
Конечно, и
все мы этого придерживались, да
все же в меру: сидишь себе да благодушествуешь, и много-много что в подпитии; ну, а он, я вам доложу, меры
не знал, напивался даже до безобразия лица.
Убиица-то он один, да знакомых да сватовей у него чуть
не целый уезд; ты вот и поди перебирать
всех этих знакомых, да и преступника-то подмасли, чтоб он побольше народу оговаривал: был, мол, в таком-то часу у такого-то крестьянина?
не пошел ли от него к такому-то? а часы выбирай те, которые нужно… ну, и привлекай, и привлекай.
Жил у нас в уезде купчина, миллионщик, фабрику имел кумачную, большие дела вел. Ну, хоть что хочешь, нет нам от него прибыли, да и только! так держит ухо востро, что на-поди. Разве только иногда чайком попотчует да бутылочку холодненького разопьет с нами — вот и
вся корысть. Думали мы, думали, как бы нам этого подлеца купчишку на дело натравить —
не идет, да и
все тут, даже зло взяло. А купец видит это, смеяться
не смеется, а так, равнодушествует, будто
не замечает.
Слово за словом, купец видит, что шутки тут плохие, хочь и впрямь пруд спущай, заплатил три тысячи, ну, и дело покончили. После мы по пруду-то маленько поездили, крючьями в воде потыкали, и тела, разумеется, никакого
не нашли. Только, я вам скажу, на угощенье, когда уж были мы
все выпивши, и расскажи Иван Петрович купцу, как
все дело было; верите ли, так обозлилась борода, что даже закоченел
весь!
Повоют-повоют, да и начнут шептаться, а через полчаса, смотришь, и выйдет
всем одно решенье: даст кто целковый — ступай домой, а
не даст, так
всю руку напрочь.
Вот и вздумал он поймать Ивана Петровича, и научи же он мещанинишку: „Поди, мол, ты к лекарю, объясни, что вот так и так, состою на рекрутской очереди
не по сущей справедливости, семейство большое:
не будет ли отеческой милости?“ И прилагательным снабдили, да таким, знаете,
все полуимперьялами, так, чтоб у лекаря нутро разгорелось, а за оградой и свидетели, и
все как следует устроено: погиб Иван Петрович, да и
все тут.
— Ты, говорит, думаешь, что я и впрямь с ума спятил, так нет же,
все это была штука. Подавай, говорю, деньги, или прощайся с жизнью; меня, говорит, на покаянье пошлют, потому что я
не в своем уме — свидетели есть, что
не в своем уме, — а ты в могилке лежать будешь.
Ну, конечно-с, тут разговаривать нечего: хочь и ругнул его тесть, может и чести коснулся, а деньги все-таки отдал. На другой же день Иван Петрович, как ни в чем
не бывало. И долго от нас таился, да уж после, за пуншиком,
всю историю рассказал, как она была.
Убьют они это зайца, шкуру с него сдерут, да так,
не потроша, и кидают в котел варить, а котел-то
не чищен, как сделан; одно слово, смрад нестерпимый, а они ничего, едят
всё это месиво с аппетитом.
Понадобились Ивану Петровичу опять деньги, он опять к инородцу лечить, да таким манером больше году его томил, покуда
всех денег
не высосал.
Так вот-с какие люди бывали в наше время, господа; это
не то что грубые взяточники или с большой дороги грабители; нет,
всё народ-аматёр был. Нам и денег, бывало,
не надобно, коли сами в карман лезут; нет, ты подумай да прожект составь, а потом и пользуйся.
А нынче что! нынче, пожалуй, говорят, и с откупщика
не бери. А я вам доложу, что это одно только вольнодумство. Это
все единственно, что деньги на дороге найти, да
не воспользоваться… Господи!»
Уличить-то меня доподлинно
не уличили, а обпакостили
всего да суду предали.
Снаружи-то он будто и
не злобствует, да и внутри, может, нет у него на тебя негодования, однако хуже этого человека на
всем свете
не сыщешь:
весь как есть злющий.
Говорил он басом, как будто спросонья и
все так кратко — одно-два слова, больше изо рта
не выпустит.
А на дела и на
всю эту полицейскую механику был предошлый: готов
не есть,
не пить целые сутки, пока
всего дела
не приделает.
Начальство наше
все к нему приверженность большую имело, потому как, собственно, он из воли
не выходил и
все исполнял до точности: иди, говорит, в грязь — он и в грязь идет, в невозможности возможность найдет, из песку веревку совьет, да ею же кого следует и удавит.
Мечется Фейер как угорелый, мечется и день и другой — есть рыба, да
все не такая, как надо: то с рыла
вся в именинника вышла, скажут: личность; то молок мало, то пером
не выходит, величественности настоящей
не имеет.
Возьмет он сумку странническую, а там
всё цветнички [7] да записочки разные, а в записочках-то уж чего-чего
не наврано! И „горнего-то Иерусалима жителю“, и „райского жития ревнителю“, и „паче звезд небесных добродетелями изукрашенному“!
Повлекут раба божия в острог, а на другой день и идет в губернию пространное донесение, что вот так и так, „имея неусыпное попечение о благоустройстве города“ — и пошла писать. И чего
не напишет! И „изуверство“, и „деятельные сношения с единомышленниками“, и „плевелы“, и „жатва“ —
все тут есть.
Как подходишь, где
всему происшествию быть следует, так
не то чтоб прямо, а бочком да ползком пробирешься, и сердце-то у тебя словно упадет, и в роту сушить станет.
Походит Фейер около дома, приищет скважинку и начнет высматривать, а мы
все стоим, молчим,
не шелохнемся.
Однако он
не долго с ними носился: годика через два
все спустил.
И
не то чтоб на что-нибудь путное, а так —
все прахом пошло.
Служил он где-то в гусарах — ну, на жидов охоту имел: то возьмет да собаками жида затравит, то посадит его по горло в ящик с помоями, да над головой-то саблей и махает, а
не то еще заложит их тройкой в бричку, да и разъезжает до тех пор, пока
всю тройку
не загонит.
Не то чтоб полная была или краснощекая, как наши барыни, а шикая да беленькая
вся, словно будто прозрачная.
И подлинно, грех сказать, чтоб он ее
не любил, а больше так
все об ней одной и в мыслях держал.
Известно, могла бы она и попридерживать его при случае, да уж очень смирна была; ну, и он тоже осторожность имел, во
все эти дрязги ее
не вмешивал.
Прислан был к нам Фейер из другого города за отличие, потому что наш город торговый и на реке судоходной стоит. Перед ним был городничий, старик, и такой слабый да добрый. Оседлали его здешние граждане. Вот приехал Фейер на городничество, и сзывает
всех заводчиков (а у нас их
не мало, до пятидесяти штук в городе-то).
Отпустил его домой, да
не одного, а с сотским. Принес заводчик деньги, да
все думает,
не будет ли милости,
не согласится ли на двести рублев. Сосчитал Фейер деньги и положил их в карман.
И
не выпустил-таки из сибирки, доколе
всё сполна
не заплатил.