Неточные совпадения
С тех пор, однако ж,
как двукратно княгиня Чебылкина съездила с дочерью в столицу, восторги немного поохладились: оказывается, «qu'on n'y est jamais chez soi», [что
там никогда не чувствуешь себя дома (франц.)] что «мы отвыкли от этого шума», что «le prince Курылкин, jeune homme tout-à-fait charmant, — mais que ça reste entre nous — m'a fait tellement la cour, [Князь Курылкин, совершенно очаровательный молодой человек — но пусть это останется между нами — так ухаживал за мной (франц.).] что просто совестно! — но все-таки
какое же сравнение наш милый, наш добрый, наш тихий Крутогорск!»
Этого и не бывало, чтоб под суд попасть, или ревизии
там какие-нибудь,
как нынче, — все шло себе
как по маслу.
Их сиятельство уважили; пошли они это в другую комнату; целый час он
там объяснял: что и
как — никому неизвестно, только вышли их сиятельство из комнаты очень ласковы, даже приглашали Ивана Петровича к себе, в Петербург, служить, да отказался он тем, что скромен и столичного образования не имеет.
Что ж бы вы думали? перевели ему это —
как загогочет бусурманишка! даже обидно мне стало; так, знаете,
там все эти патриотические чувства вдруг и закипели.
— Теперь? ну, теперь-то мы свои делишки поправим! В Крутогорск, батюшка, едем, в Крутогорск! в страну, с позволения сказать, антропофагов, страну дикую, лесную! Нога, сударь, человеческая
там никогда не бывала, дикие звери по улицам ходят! Вот-с мы с вами в
какую сторонушку запропастились!
— Спасибо Сашке Топоркову! спасибо! — говорил он, очевидно забывая, что тот же Топорков обольстил его насчет сахара. — «Ступай, говорит, в Крутогорск,
там, братец, есть винцо тенериф — это, брат, винцо!» Ну, я, знаете, человек военный, долго не думаю: кушак да шапку или,
как сказал мудрец, omnia me cum me… [Все свое ношу с собою (от искаженного лат. omnia mea mecum porto).] зарапортовался! ну, да все равно! слава богу, теперь уж недалечко и до места.
— Драться я, доложу вам, не люблю: это дело ненадежное! а вот помять, скомкать этак мордасы — уж это наше почтение, на том стоим-с. У нас, сударь, в околотке помещица жила, девица и бездетная, так она истинная была на эти вещи затейница. И тоже бить не била, а проштрафится у ней девка, она и пошлет ее по деревням милостыню сбирать; соберет она
там куски
какие — в застольную: и дворовые сыты, и девка наказана. Вот это, сударь, управление! это я называю управлением.
— Документы!
какие документы! — кричит, — что ты
там городишь, разбойник этакой, кляузу, чай, какую-нибудь соорудил!
Ощутил лесной зверь, что у него на лбу будто зубы прорезываются. Взял письма, прочитал —
там всякие такие неудобные подробности изображаются. Глупая была баба! Мало ей того, чтоб грех сотворить, — нет, возьмет да на другой день все это опишет: «Помнишь ли, мол, миленький,
как ты сел вот так, а я села вот этак, а потом ты взял меня за руку, а я, дескать, хотела ее отнять, ну, а ты»… и пошла, и пошла! да страницы четыре мелко-намелко испишет, и все не то чтоб дело какое-нибудь, а так, пустяки одни.
И за всем тем чтоб было с чиновниками у него фамильярство
какое — упаси бог! Не то чтобы водочкой или
там «братец» или «душка», а явись ты к нему в форме, да коли на обед звать хочешь, так зови толком: чтоб и уха из живых стерлядей была, и тосты по порядку,
как следует.
Княжна знала,
какое количество ваты истребляет Надежда Осиповна, чтоб сделать свой бюст роскошным; знала, что Наталья Ивановна в грязь полезет, если видит, что
там сидит мужчина; что Петр Ермолаич только до обеда бывает человеком, а после обеда, вплоть до другого утра, не годится; что Федору Платонычу вчерашнего числа прислал полорецкий городничий свежей икры в презент; что Вера Евлампьевна, выдавая замуж свою дочь, вызывала зачем-то окружных из уездов.
mais vous concevez, mon cher, делай же он это так, чтоб читателю приятно было; ну, представь взяточника, и изобрази
там… да в конце-то, в конце-то приготовь ему возмездие, чтобы знал читатель,
как это не хорошо быть взяточником… а то так на распутии и бросит — ведь этак и понять, пожалуй, нельзя, потому что, если возмездия нет, стало быть, и факта самого нет, и все это одна клевета…
— И сам, сударь, еще не знаю. Желанье такое есть, чтоб до Святой Горы дойти, а
там как бог даст.
— Так
как же тут не поверуешь, сударь! — говорит он, обращаясь уже исключительно ко мне, — конечно, живем мы вот здесь в углу, словно в языческой стороне, ни про чудеса, ни про знамения не слышим, ну и бога-то ровно забудем. А придешь, например, хошь в Москву, а
там и камни-то словно говорят! пойдут это сказы да рассказы:
там, послышишь, целение чудесное совершилось;
там будто над неверующим знамение свое бог показал: ну и восчувствуешь, и растопится в тебе сердце, мягче воску сделается!..
—
Как! — скажет, — ты, мой раб, хочешь меня, твоего господина, учить? коли я, скажет, над тобой сына твоего начальником сделал, значит, он мне
там надобен… Нет тебе, скажет, раздела!
Разбитной (холодно осматривая Живновского, к Налетову). Ну,
как у вас
там, в Черноборске, поживают?
Как Желваков? Маремьянкин? Добрые, преданные старики! Особливо первый!
И ведь все-то он этак!
Там ошибка
какая ни на есть выдет: справка неполна, или законов нет приличных — ругают тебя, ругают, — кажется, и жизни не рад; а он туда же, в отделение из присутствия выдет да тоже начнет тебе надоедать: «Вот, говорит, всё-то вы меня под неприятности подводите». Даже тошно смотреть на него. А станешь ему, с досады, говорить: что же, мол, вы сами-то, Яков Астафьич, не смотрите? — «Да где уж мне! — говорит, — я, говорит, человек старый, слабый!» Вот и поди с ним!
Дернов. То-то вот и есть, что наш брат хам уж от природы таков: сперва над ним глумятся, а потом,
как выдет на ровную-то дорогу, ну и норовит все на других выместить. Я, говорит, плясал, ну, пляши же теперь ты, а мы, мол, вот посидим, да поглядим, да рюмочку выкушаем, покедова ты
там штуки разные выкидывать будешь.
Гирбасов (Дернову). Однако ж прощай; забеги-ка к нам завтра, расскажи,
как у вас
там все будет; а Раиса Петровна водочки поднесет — у нас, брат, некупленая.
Змеищев. Знаю, знаю; я сегодня видел твою невесту: хорошенькая. Это ты хорошо делаешь, что женишься на хорошенькой. А то вы, подьячие, об том только думаете, чтоб баба была; ну, и наплодите
там черт знает
какой чепухи.
Бобров. А вот что-с. Пришел я сегодня в присутствие с бумагами, а
там Змеищев рассказывает,
как вы вчера у него были, а у самого даже слюнки текут,
как об вас говорит. Белая, говорит, полная, а сам, знаете, и руками разводит, хочет внушить это,
какие вы полненькие. А Федор Гарасимыч сидит против них, да не то чтоб смеяться, а ровно колышется весь, и глаза у него так и светятся, да маленькие такие, словно щелочки или вот у молодой свинки.
Дернов. Что ж мне, Марья Гавриловна, делать, когда папенька просят; ведь они ваши родители. «Ты, говорит, сегодня пятьдесят целковых получил, а меня, говорит, от самого, то есть, рожденья жажда измучила, словно жаба у меня
там в желудке сидит. Только и уморишь ее, проклятую,
как полштофика сквозь пропустишь». Что ж мне делать-то-с? Ведь я не сам собою, я
как есть в своем виде-с.
Марья Гавриловна. Ладно, ладно, ступай-ка!
там еще увидим,
как это ты меня задушишь! Вишь, храбрец! откуда это выехать изволили! (Скопищеву.) А ты, борода, у меня припомнишь, припомнишь, припомнишь!
Ижбурдин. А оттого это, батюшка, что на все свой резон есть-с. Положим, вот хоть я предприимчивый человек. Снарядил я, примерно, карабь, или
там подрядился к
какому ни на есть иностранцу выставить столько-то тысяч кулей муки. Вот-с, и искупил я муку, искупил дешево — нече сказать, это все в наших руках, — погрузил ее в барки… Ну-с, а потом-то куда ж я с ней денусь?
Ижбурдин. А кто его знает! мы об таком деле разве думали? Мы вот видим только, что наше дело к концу приходит, а
как оно
там напредки выдет — все это в руце божией… Наше теперича дело об том только думать,
как бы самим-то нам в мире прожить, беспечальну пробыть. (Встает.) Одначе, мы с вашим благородием тутотка забавляемся, а нас, чай, и бабы давно поди ждут… Прощенья просим.
То была первая, свежая любовь моя, то были первые сладкие тревоги моего сердца! Эти глубокие серые глаза, эта кудрявая головка долго смущали мои юношеские сны. Все думалось."
Как хорошо бы погладить ее,
какое бы счастье прильнуть к этим глазкам, да так и остаться
там жить!"
Иду я по улице и поневоле заглядываю в окна.
Там целые выводки милых птенцов, думаю я,
там любящая подруга жизни,
там чадолюбивый отец,
там так тепло и уютно… а я! Я один
как перст в целом мире; нет у меня ни жены, ни детей, нет ни кола ни двора, некому ни приютить, ни приголубить меня, некому сказать мне «папасецка», некому назвать меня «брюханчиком»; в квартире моей холодно и неприветно. Гриша вечно сапоги чистит [47] или папиросы набивает… Господи,
как скучно!
И диви бы законов не знали или
там форм
каких; всё, батюшка, у него в памяти, да вот
как станет перед ним живой человек — куда что пошло! «тово» да «тово» да «гм» — ничего от него и не добьешься больше.
Уж куда
как они все не любят,
как им в чем ни есть перечить станешь:"Ты, мол, скотина, так ты и слушай, покелева я
там разговаривать буду".
Я, ваше благородие, знавал таких, что уж и больно на руку невоздержны; вот
как силенки-то у него нет, так он и норовит изобрать такое место, чтоб почувствительнее, примерно хочь в зубы, али
там в глаза…
Примется-то он бойко, и рвет и мечет, а потом, смотришь, ан и поприутих, да так-то приутих, что все и бросил; все только и говорит об том, что, мол,
как это его, с такими-то способностями, да грязь таскать запрягли; это, дескать, дело чернорабочих, становых, что ли, а его дело сидеть
там, высоко, да только колеса всей этой механики подмазывать.
Ну, разумеется, речи-то у него крестьянской все-таки нет;
как он
там ни притворялся, а обознали его; паричок-от и всю одежу сняли, да так
как есть по морозу и пустили.
Все-то он туда понаписал: и переодеванья-то свои, и историю о привидениях! и ведь
как это у него
там гладко уложилось — читать удивленье!
Кажется, так бы и расцеловал его: такой он
там хитрый да смышленый из бумаги-то смотрит!"Однако, — говорю я ему, —
как бы тебе этак, ваше благородие, бога не прогневить!"–"А что?"–"Да так, уж больно ты хорошо себя описал, а ведь посмотреть, так ты дело-то испортил только".
Какой-нибудь Иван Петрович или Фейер — это понятно: они
там родились,
там и выросли; ну, а мы — совсем другое.
Повторяю вам, вы очень ошибаетесь, если думаете, что вот я призову мужика, да так и начну его собственными руками обдирать… фи! Вы забыли, что от него
там бог знает чем пахнет… да и не хочу я совсем давать себе этот труд. Я просто призываю писаря или
там другого, et je lui dis:"Mon cher, tu me dois tant et tant", [и я ему говорю «Дорогой мой, ты мне должен столько то и столько то» (франц.).] — ну, и дело с концом.
Как уж он
там делает — это до меня не относится.
Я сам терпеть не могу взяточничества — фуй, мерзость! Взятки опять-таки берут только Фейеры да Трясучкины, а у нас на это совсем другой взгляд. У нас не взятки, а администрация; я требую только должного, а
как оно
там из них выходит, до этого мне дела нет. Моя обязанность только исчислить статьи гоньба
там, что ли, дорожная повинность, рекрутство… Tout cela doit rapporter.
А
какая же мне надобность, что
там Куземка или Прошка пойдет в рекруты: разве для государства это не все равно, je vous demande un peu?"[я вас спрашиваю (франц.).]
Каким образом, или, лучше сказать,
каким колдовством происходит
там эта работа, эта чистка — никому не известно, но не подлежит никакому сомнению, что работа и чистка существуют, что машина без отдыха работает своими колесами и никакие человеческие силы не остановят ее…
Слова нет, надо между ними вводить какие-нибудь новости, чтоб они видели, что тут есть заботы, попечения, и все это, знаете, неусыпно, — но
какие новости? Вот я, например, представил проект освещения изб дешевыми лампами. Это и само по себе полезно, и вместе с тем удовлетворяет высшим соображениям, потому что l’armée, mon cher, demande des soldats bien portants, [армия, дорогой мой, требует здоровых солдат (франц.).] а они
там этой лучиной да дымом бог знает
как глаза свои портят.
А между тем посмотрите вы на наших губернских и уездных аристократов,
как они привередничают,
как они пыжатся на обеде у какого-нибудь негоцианта, который только потому и кормит их, чтобы казну обворовать поделикатнее. Фу ты, что за картина! Сидит индейский петух и хвост распустит — ну, не подступишься к нему, да и только! Ан нет! покудова он
там распускает хвост, в голове у него уж зреет канальская идея, что
как, мол, не прибавить по копеечке такому милому, преданному негоцианту!
Весною поют на деревьях птички; молодостью, эти самые птички поселяются на постоянное жительство в сердце человека и поют
там самые радостные свои песни; весною, солнышко посылает на землю животворные лучи свои,
как бы вытягивая из недр ее всю ее роскошь, все ее сокровища; молодостью, это самое солнышко просветляет все существо человека, оно, так сказать, поселяется в нем и пробуждает к жизни и деятельности все те богатства, которые скрыты глубоко в незримых тайниках души; весною, ключи выбрасывают из недр земли лучшие, могучие струи свои; молодостью, ключи эти, не умолкая, кипят в жилах, во всем организме человека; они вечно зовут его, вечно порывают вперед и вперед…
— Ищите вы! Наше дело сторона; мы люди непричастные, мы сидим да глядим только,
как вы
там стараетесь и
как у вас ничего из этого не выходит!
—
Какое, братец! ездил, ездил и в Петербург, только все это как-то не по мне! У меня натура цельная, грубая, — ну, а
там всё выморозки… ты давно оттуда?
Строчите бумаги, ездите по губернии, ловите блох, но
как вы
там ни разглагольствуйте о разных высших взглядах, а все это делается у вас без всякого участия мысли, машинально, совершенно независимо от ваших убеждений.
— А ведь мизерный-то
какой! Я раз, знаете, собственными глазами из окна видел,
как он
там распоряжаться изволил… Привели к нему мужика чуть не в сажень ростом; так он достать-то его не может, так даже подпрыгивает от злости…"Нагибайся!" — кричит. Насилу его уняли!..
Люблю я, знаете, иногда посмотреть на нашего мужичка,
как он
там действует: лежит, кажется, целый день на боку, да зато уж
как примется, так у него словно горит в руках дело! откуда что берется!
В это время застонала наша гостья на печке. Бросился я к ней, да и думаю:"Только бы ты, баунька, до сумеречен дожила, а
там умирай,
как тебе надобно".
Ну, и подлинно слушают, потому что народ не рассуждает; ему только скажи, что так, мол, при царе Горохе было или
там что
какой ни на есть папа Дармос был, которого тело было ввержено в реку Тивирь, и от этого в реке той вся рыба повымерла, — он и верит.
Сказали мне, что
там деревнишка такая есть — пермяки в ней живут — оттуда, мол, всякой мальчишка тебе укажет,
как пройти к пустынникам.