Неточные совпадения
Казалось бы, это ли не жизнь! А между
тем все крутогорские чиновники, и в особенности супруги их, с ожесточением нападают на этот город. Кто звал их туда, кто приклеил их к столь постылому для них краю? Жалобы на Крутогорск составляют вечную канву для разговоров;
за ними обыкновенно следуют стремления в Петербург.
И
все это ласковым словом, не
то чтоб по зубам да
за волосы: „Я, дескать, взяток не беру, так вы у меня знай, каков я есть окружной!“ — нет, этак лаской да жаленьем, чтоб насквозь его, сударь, прошибло!
Ну, и освобождают, разумеется,
за посильное приношение. А
то другого заставляет внутренности держать; сами рассудите, кому весело мертвечину ослизлую в руке иметь, ну, и откупаются полегоньку, — аи, глядишь, и наколотил Иван Петрович рубликов десяток, а и дело-то
все пустяковое.
Молчит Фейер, только усами, как таракан, шевелит, словно обнюхивает, чем пахнет. Вот и приходит как-то купчик в гостиный двор в лавку, а в зубах у него цигарка. Вошел он в лавку, а городничий в другую рядом: следил уж он
за ним шибко, ну, и свидетели на всякий случай тут же. Перебирает молодец товары, и
всё швыряет,
всё не по нем, скверно да непотребно, да и
все тут; и рисунок не
тот, и доброта скверная, да уж и что это
за город такой, что, чай, и ситцу порядочного найтить нельзя.
Но на этот счет Алексей Дмитрич оставался непреклонным. Кшецынский продолжал обедать
за столом его высокородия, и — мало
того! — каждый раз, вставая из-за стола, проходил мимо своего врага с улыбкою, столь неприметною, что понимать и оценить
всю ее ядовитость мог только Федор. Но возвратимся к рассказу.
Не
за то ли, что любил правду выше
всего!
— Господи! Иван Перфильич! и ты-то! голубчик! ну, ты умница! Прохладись же ты хоть раз, как следует образованному человеку! Ну, жарко тебе — выпей воды, иль выдь, что ли, на улицу… а
то водки! Я ведь не стою
за нее, Иван Перфильич! Мне что водка! Христос с ней! Я вам
всем завтра утром по два стаканчика поднесу… ей-богу! да хоть теперь-то ты воздержись… а! ну, была не была! Эй, музыканты!
Когда говорят о взятках и злоупотреблениях, Порфирий Петрович не
то чтобы заступается
за них, а только переминается с ноги на ногу. И не оттого, чтоб он
всею душой не ненавидел взяточников, а просто от сознания, что вообще род человеческий подвержен слабостям.
— Ты ее, батька, не замай, а не
то и тебя пришибу, и деревню
всю вашу выжгу, коли ей какое ни на есть беспокойствие от вас будет. Я один деньги украл, один и в ответе
за это быть должон, а она тут ни при чем.
Ощутил лесной зверь, что у него на лбу будто зубы прорезываются. Взял письма, прочитал — там всякие такие неудобные подробности изображаются. Глупая была баба! Мало ей
того, чтоб грех сотворить, — нет, возьмет да на другой день
все это опишет: «Помнишь ли, мол, миленький, как ты сел вот так, а я села вот этак, а потом ты взял меня
за руку, а я, дескать, хотела ее отнять, ну, а ты»… и пошла, и пошла! да страницы четыре мелко-намелко испишет, и
все не
то чтоб дело какое-нибудь, а так, пустяки одни.
Однажды пришла ему фантазия
за один раз
всю губернию ограбить — и что ж? Изъездил, не поленился,
все закоулки, у исправников
все карманы наизнанку выворотил, и, однако ж, не слышно было ропота, никто не жаловался. Напротив
того, радовались, что первые времена суровости и лакедемонизма [16] прошли и что сердце ему отпустило. Уж коли этакой человек возьмет, значит, он и защищать сумеет. Выходит, что такому лицу деньги дать —
все равно что в ломбард их положить; еще выгоднее, потому что проценты больше.
И княжна невольно опускает на грудь свою голову. «И как хорош, как светел божий мир! — продолжает
тот же голос. — Что
за живительная сила разлита всюду, что
за звуки, что
за звуки носятся в воздухе!.. Отчего так вдруг бодро и свежо делается во
всем организме, а со дна души незаметно встают
все ее радости,
все ее светлые, лучшие побуждения!»
Княжна распространялась очень много насчет удовольствий благотворительности и казалась до
того пропитанною благовонием любви к ближнему, что девицы Фигуркины, тщательно наблюдавшие
за нею и передразнивавшие
все ее движения, уверяли, что из головы ее, во время розыгрыша лотереи, вылетало какое-то электричество.
Так пробыла она несколько минут, и Техоцкий возымел даже смелость взять ее сиятельство
за талию: княжна вздрогнула; но если б тут был посторонний наблюдатель,
то в нем не осталось бы ни малейшего сомнения, что эта дрожь происходит не от неприятного чувства, а вследствие какого-то странного, всеобщего ощущения довольства, как будто ей до
того времени было холодно, и теперь вдруг по
всему телу разлилась жизнь и теплота.
Когда я бываю у них,
то уверен, что она следит
за каждым куском, который я кладу в рот; тщетно стараюсь я углубиться в свою тарелку, тщетно стараюсь сосредоточить
всю свою мысль на лежащем передо мною куске говядины: я чувствую и в наклоненном положении, что неблагонамеренный ее взор насквозь пронизывает меня.
Разговаривая с ней
за ужином, я вижу, как этот взор беспрестанно косит во
все стороны, и в
то время, когда, среди самой любезной фразы, голос ее внезапно обрывается и принимает тоны надорванной струны, я заранее уж знаю, что кто-нибудь из приглашенных взял два куска жаркого вместо одного, или что лакеи на один из столов, где должно стоять кагорское, ценою не свыше сорока копеек, поставил шато-лафит в рубль серебром.
Во-первых, я постоянно страшусь, что вот-вот кому-нибудь недостанет холодного и что даже самые взоры и распорядительность хозяйки не помогут этому горю, потому что одною распорядительностью никого накормить нельзя; во-вторых, я вижу очень ясно, что Марья Ивановна (так называется хозяйка дома) каждый мой лишний глоток считает личным для себя оскорблением; в-третьих, мне кажется, что, в благодарность
за вышеозначенный лишний глоток, Марья Ивановна чего-то ждет от меня, хоть бы, например,
того, что я, преисполнившись яств, вдруг сделаю предложение ее Sevigne, которая безобразием превосходит всякое описание, а потому менее
всех подает надежду когда-нибудь достигнуть
тех счастливых островов, где царствует Гименей.
Живновский (Забиякину). Ишь, шельма, как тает! молодец он, а
все, знаете, не
то, что в наше время бывало… орлы! Налетишь, бывало, из-за сизых туч, так
все эти курочки словно сожмутся, даже взглянуть не смеют: просто трепет какой-то!
Шифель. Нет, я к княжне: она у нас что-то прихварывает. Я и
то уж сколько раз ей
за это выговаривал: «Дурно, ваше сиятельство, себя ведете!», право, так и выразился, ну и она ничего, даже посмеялась со мною. Впрочем, тут наша наука недостаточна (тихо Налетову): знаете, там хоть княжна, хоть не княжна, а
все без мужа скучно; (громко) таков уж закон природы.
Дернов. А
то на простой! Эх ты! тут тысячами пахнет, а он об шести гривенниках разговаривает. Шаромыжники вы
все! Ты на него посмотри; вот он намеднись приходит, дела не видит, а уж сторублевую в руку сует — посули только, да будь ласков. Ах, кажется, кабы только не связался я с тобой! А ты норовишь дело-то
за две головы сахару сладить. А хочешь, не будет по-твоему?
«Ну, говорит, мы теперича пьяни; давай, говорит, теперича реку шинпанским поить!» Я было ему в ноги: «
За что ж: мол, над моим добром наругаться хочешь, ваше благородие? помилосердуй!» И слушать не хочет… «Давай, кричит, шинпанского! дюжину! мало дюжины, цельный ящик давай! а не
то, говорит, сейчас
все твои плоты законфескую, и пойдешь ты в Сибирь гусей пасти!» Делать-то нечего: велел я принести ящик, так он позвал, антихрист, рабочих, да и велел им вило-то в реку бросить.
А
то вот не хочешь ли на мели посидеть, или совсем затонуть; или вот рабочие у тебя с барок поубегут — ну, и плати
за всё втридорога.
Это, ваше благородие,
всё враги нашего отечества выдумали, чтоб нас как ни на есть с колеи сбить. А
за ними и наши туда же лезут — вон эта гольтепа, что негоциантами себя прозывают. Основательный торговец никогда в экое дело не пойдет, даже и разговаривать-то об нем не будет, по
той причине, что это
все одно, что против себя говорить.
— Да точно так-с. Теперь конец месяца, а сами вы изволите помнить, что его высокородие еще в прошлом месяце пытал меня бранить
за то, что у меня много бумаг к отчетности остается, да посулил еще из службы
за это выгнать. Ну, а если мы эту бумагу начнем разрешать, так разрешим ее не раньше следующего месяца, а дополнительных-то сведений потребуешь, так хоть и не разрешена она досконально, а
все как будто исполнена: его высокородие и останутся довольны.
Когда придет к нему крестьянин или мещанин"
за своею надобностью"или проще по рекрутской части и принесет
все нужные по делу документы, он никогда сразу не начнет дела, а сначала заставит просителя побожиться пред образом, что других документов у него нет, и когда
тот побожится,"чтоб и глаза-то мои лопнули"и"чтоб нутро-то у меня изгнило", прикажет ему снять сапоги и тщательно осмотрит их.
В окнах действительно сделалось как будто тусклее; елка уже упала, и десятки детей взлезали друг на друга, чтобы достать себе хоть что-нибудь из
тех великолепных вещей, которые так долго манили собой их встревоженные воображеньица. Оська тоже полез вслед
за другими, забыв внезапно
все причиненные в
тот вечер обиды, но ему не суждено было участвовать в общем разделе, потому что едва завидел его хозяйский сын, как мгновенно поверг несчастного наземь данною с размаха оплеухой.
Еще вчера свечеру я чувствовал, что в городе делалось что-то необычайное. В половине двенадцатого во
всех окнах забегали огни, и вслед
за тем потянулся по
всем улицам народ, и застучали разнородные экипажи крутогорской аристократии.
И я вдвое начинаю любить эту милую Палагею Ивановну
за то, во-первых, что она назвала меня «сердечным», а во-вторых,
за то, что она от
всей души пригрела и приютила меня в великий праздник.
Да и подлец, коли уж он,
то есть, настоящий подлец,
за лишнею ругачкой на тебя и не полезет: это ему
все одно, что ковшик воды выпить.
Живого матерьялу они, сударь, не понимают! им
все бы вот
за книжкой, али еще пуще
за разговорцем: это ихнее поле; а как дойдет дело до
того, чтоб пеньки считать, — у него, вишь, и ноженьки заболели.
Тот вдруг как вскочит:"Вот как бил! вот как бил!" — да такую ли ему, сударь, встрепку задал, что
тот и жизни не рад."Коли ты, говорит, не смыслишь, так не в свое дело не суйся!"А
за перегородкой-то смех, и
всех пуще заливается
та самая стряпка, которой он своих собственных три целковых дал.
Многие восстают на принцип чистой творческой администрации
за то, что она стремится проникнуть
все жизненные силы государства.
Когда я производил это следствие, муж в ногах у меня валялся, прося пощадить жену;
вся семья стояла
за нее; повальный обыск также ее одобрил. Но каким же образом объяснить это преступление? Помешательством ума? Не где же
тот авторитет, на который я мог бы опереться?
Чумазые веселились довольно шумно, нередко даже дрались между собою; они долгое время сначала сидели около маменькиных юпок, не решаясь вступить на арену веселия, но, однажды решившись, откровенно приняли княжеский зал
за скотный двор и предались
всей необузданности своих побуждений; напротив
того, «душки» вели себя смирно, грациозно расшаркивались сперва одною ножкой, потом другою, и даже весьма удовлетворительно лепетали французские фразы.
Весна и молодость — вот
те два блага, которые творец природы дал в утешение человеку
за все огорчения, встречающиеся на жизненном пути.
— Уж так-то, брат, хорошо, что даже вспомнить грустно! Кипело тогда
все это, земля, бывало, под ногами горела! Помнишь ли, например, Катю — ведь что это
за прелесть была! а! как цыганские-то песни пела! или вот эту:"Помнишь ли, мой любезный друг"? Ведь душу выплакать можно! уж на что селедка — статский советник Кобыльников из Петербурга приезжал, а и
тот двадцатипятирублевую кинул — камни говорят!
Все это происходит от вашей близорукости, от
того, что вы, господа Немвроды, не умеете читать
за строками, что вас поражает только
то, что хлещет вам прямо в глаза.
— Нет-с, Григорий Сергеич, не говорите этого! Этот Полосухин, я вам доложу, сначала в гвардейской кавалерии служил, но
за буйную манеру переведен
тем же чином в армейскую кавалерию; там тоже не заслужил-с; ну и приютился у нас… Так это был человек истинно ужаснейший-с!"Мне, говорит,
все равно! Я, говорит, и по дорогам разбивать готов!"Конечно-с, этому многие десятки лет прошли-с…
Пришел и я, ваше благородие, домой, а там отец с матерью ругаются: работать, вишь, совсем дома некому; пошли тут брань да попреки разные… Сам вижу, что
за дело бранят, а перенести на себе не могу; окроме злости да досады, ничего себе в разум не возьму; так-то тошно стало, что взял бы, кажется,
всех за одним разом зарубил, да и на себя, пожалуй, руку наложить, так в
ту же пору.
Дразнила она меня таким манером долго, и
все я себя перемогал; однако бог попутал. Узнал я как-то, что Параня в лес по грибы идет. Пошел и я, а
за поясом у меня топор, не
то чтоб у меня в
то время намерение какое было, а просто потому, что мужику без топора быть нельзя. Встретился я с ней, а она — верно, забыла, как я ее у колодца-то трепал, — опять надо мной посмеивается...
А мне, ваше благородие, только
всего и денег-то надобно, что
за полведра заплатить следует… Вот и стал мне будто лукавый в ухо шептать."Стой, кричу, дядя, подвези до правленья!"А сам, знашь, и камешок
за пазуху спрятал… Сели мы это вдвоем на телегу: он впереди, а я сзади, и
все у меня из головы не выходит, что будь у меня рубль семьдесят, отдай мне он их, заместо
того чтоб водки купить, не нужно бы и в бурлаки идти…
Яков Петрович дернул меня
за фалду фрака и не отвечал, а как-то странно потупился. Я даже заметил и прежде, что во
все время нашего разговора он отворачивал лицо свое в сторону от лежащего господина, и когда
тот начинал говорить,
то смотрел больше в потолок. Очевидно, Яков Петрович боялся его. Однако дерганье
за фалды не ускользнуло от внимательного взора арестанта.
— Видел. Года два назад масло у них покупал, так
всего туточка насмотрелся. На моих глазах это было: облютела она на эту самую на Оринушку… Ну, точно, баба, она ни в какую работу не подходящая, по
той причине, что убогая — раз, да и разумом бог изобидел — два, а
все же християнский живот, не скотина же… Так она таскала-таскала ее
за косы, инно жалость меня взяла.
— Да что, — говорю, — лихоманка
всего истрепала: и
то за всю ночь ни на минутую не сыпал… Да како же, мол, тако тело, Потапыч, оказалося?
Только наказал же меня
за него бог! После уж я узнал, что
за ним шибко следили и что
тот же Андрияшка-антихрист нас
всех выдал. Жил я в Крутогорске во
всем спокойствии и сумнения никакого не имел, по
той причине, что плата от меня, кому следует, шла исправно. Сидим мы это вечером, ни об чем не думаем; только вдруг словно в ворота тук-тук. Посмотрел я в оконце, ан там уж и дом со
всех сторон окружен. Обернулся, а в комнате частный."Что, говорит, попался, мошенник!"
После него
все пошло по-новому. Сперва поселился Мокей зюздинский с бабами, а
за ним семей еще боле десятка перетащилось. Старцы наши заметно стали к ним похаживать, и пошел у них тут грех и соблазн великий. Что при старике Асафе было общее, — припасы ли, деньги ли, —
то при Мартемьяне
все врозь пошло; каждый об
том только и помыслу имел, как бы побольше милостыни набрать да поскорее к любовнице снести.
Все это точно истина, что ты говоришь; в леса люди бегут, известно, не
за тем, чтоб мирским делом заниматься, а
за тем, чтоб душу спасать.
Ну, это, говорит, много: неравно облопаешься: ты, мол, и без
того три дня у нас тутотка живешь,
всю снедь от нас тащишь, так, по этому судя, и полторы сотни тебе
за глаза будет…"Только он было ее и застращивать, и просить примался — уперлась баба, да и
вся недолга, а без ее,
то есть, приказу видит, что ему никакого дела сделать нельзя.
Напрасно командируется одна партия гребцов в воду и там, схватившись руками
за ветви деревьев и кустов, тянет
всем корпусом веревку, прицепленную к дощанику: лодка как будто бы топчется на одном месте, не подвигаясь ни на пядь вперед, и только слышно, как вода не
то чтобы шумит, а как-то сосредоточенно жужжит кругом, поминутно угрожая перевернуть вверх дном утлую скорлупу.
Но вот наконец виднеется
за туманами берег, образуемый пригорком, на котором привольно растет
все тот же неисходный лес; говор и шум стихают, весла опускаются, и дощаник потихоньку и плавно подступает к берегу…