Неточные совпадения
Но вот долетают до вас звуки колоколов, зовущих ко всенощной; вы еще далеко от города,
и звуки касаются слуха вашего безразлично, в виде общего гула, как будто весь воздух полон чудной музыки, как будто все вокруг вас живет
и дышит;
и если вы когда-нибудь были ребенком,
если у вас было детство, оно с изумительною подробностью встанет перед вами;
и внезапно воскреснет в вашем сердце вся его свежесть, вся его впечатлительность, все верованья, вся эта милая слепота, которую впоследствии рассеял опыт
и которая так долго
и так всецело утешала ваше существование.
Если б вам встретился пылкий Трезор, томно виляющий хвостом на бегу за кокеткой Дианкой, вы
и тут нашли бы средство отыскать что-то наивное, буколическое.
Да, я люблю тебя, далекий, никем не тронутый край! Мне мил твой простор
и простодушие твоих обитателей!
И если перо мое нередко коснется таких струн твоего организма, которые издают неприятный
и фальшивый звук, то это не от недостатка горячего сочувствия к тебе, а потому собственно, что эти звуки грустно
и болезненно отдаются в моей душе. Много есть путей служить общему делу; но смею думать, что обнаружение зла, лжи
и порока также не бесполезно, тем более что предполагает полное сочувствие к добру
и истине.
Если умен да дело знаешь, так много тут божьего народа спутать можно; а потом
и начинай распутывать.
Между тем для Дмитрия Борисыча питие чая составляло действительную пытку. Во-первых, он пил его стоя; во-вторых, чай действительно оказывался самый горячий, а продлить эту операцию значило бы сневежничать перед его высокородием, потому что
если их высокородие
и припускают, так сказать, к своей высокой особе, то это еще не значит, чтоб позволительно было утомлять их зрение исполнением обязанностей, до дел службы не относящихся.
Во-вторых, представляется весьма важный вопрос: будет ли его высокородие играть в карты,
и если не будет, то каким образом занять ихнюю особу?
Если вы не знакомы с Порфирием Петровичем, то советую как можно скорее исправить эту опрометчивость. Его уважает весь город, он уже двадцать лет старшиною благородного собрания,
и его превосходительство ни с кем не садится играть в вист с таким удовольствием, как с Порфирием Петровичем.
В суждениях своих, в особенности о лицах, Порфирий Петрович уклончив;
если иногда
и скажет он вам «да», то вы несомненно чувствуете, что здесь слышится нечто похожее на «нет», но такое крошечное «нет», что оно придает даже речи что-то приятное, расслабляющее.
Он никого, например, не назовет болваном или старым колпаком, как делают некоторые обитатели пустынь, не понимающие обращения;
если хотите, он выразит ту же самую мысль, но так деликатно, что вместо «болвана» вы удобно можете разуметь «умница»,
и вместо «старого колпака» — «почтенного старца, украшенного сединами».
Однако все чиновники
и все знакомые его убеждены, что он мог бы
и петь
и играть,
если б только захотел.
Вообще, он старается руководить своего партнера более взорами
и телодвижениями;
если же партнер так туп (
и это бывает), что разговора этого не понимает, то оставляет его на произвол судеб, употребив, однако ж, наперед все меры к вразумлению несчастного.
Папа Порфирия Петровича был сельский пономарь; maman — пономарица. Несомненно, что герою нашему предстояла самая скромная будущность,
если б не одно обстоятельство. Известно, что в древние времена по селам
и весям нашего обширного отечества разъезжали благодетельные гении, которые замечали природные способности
и необыкновенное остроумие мальчиков
и затем, по влечению своих добрых сердец, усердно занимались устройством судеб их.
С другой стороны,
если б не было бедных, этих милых бедных, — не было бы
и благотворительности, некому было бы утирать нос
и глаза, et alors оù serait le charme de cette existence! [
и тогда в чем была бы прелесть этого существования! (франц.)]
Она не имела времени или не дала себе труда подумать, что такие люди,
если они еще
и водятся на белом свете, высоко держат голову
и гордо выставляют свой нахальный нос в жертву дерзким ветрам, а не понуривают ее долу, как это делал Техоцкий.
— Ты сказал: становым — хорошо! Следовательно,
и действуй таким манером, чтоб быть тебе становым. А
если, брат, будешь становым, возьми меня к себе в письмоводители! Мне, брат, что мне хлеба кусок да место на печке! я брат, спартанец! одно слово, в шкапу три месяца выжил!
Так пробыла она несколько минут,
и Техоцкий возымел даже смелость взять ее сиятельство за талию: княжна вздрогнула; но
если б тут был посторонний наблюдатель, то в нем не осталось бы ни малейшего сомнения, что эта дрожь происходит не от неприятного чувства, а вследствие какого-то странного, всеобщего ощущения довольства, как будто ей до того времени было холодно,
и теперь вдруг по всему телу разлилась жизнь
и теплота.
Но
если бы она могла взглянуть в глаза Техоцкому,
если б талия ее, которую обнимала рука милого ей канцеляриста, была хоть на минуту одарена осязанием, она убедилась бы, что взор его туп
и безучастен, она почувствовала бы, что рука эта не согрета внутренним огнем.
Если вы живали в провинции, мой благосклонный читатель, то, вероятно, знаете, что каждый губернский
и уездный город непременно обладает своим «приятным» семейством, точно так же как обладает городничим, исправником
и т. п.
Точно так же поступает он
и с вином,
если оно оказывается уж чересчур кислым.
Но здесь-то
и стережет вас Марья Ивановна; она кстати пожалеет вас,
если вы, например, влюблены, кстати посмеется с вами,
если вы, в шутливом русском тоне, рассказываете какую-нибудь новую штуку князя Чебылкина; но будьте уверены, что завтра же
и любовь ваша,
и проделка его сиятельства будут известны целому городу.
Говорят, будто Алексей Дмитрич зол, особливо
если натравит его на кого-нибудь Марья Ивановна. Я довольно верю этому, потому что
и из истории известно, что глупые люди
и обезьяны всегда злы под старость бывали.
О прочих членах семейства сказать определительного ничего нельзя, потому что они, очевидно, находятся под гнетом своей maman, которая дает им ту или другую физиономию, по своему усмотрению. Несомненно только то, что все они снабжены разнообразнейшими талантами, а дочери, сверх того, в знак невинности, называют родителей не иначе, как «папасецка»
и «мамасецка»,
и каким-то особенным образом подпрыгивают на ходу,
если в числе гостей бывает новое
и в каком-нибудь отношении интересное лицо.
mais vous concevez, mon cher, делай же он это так, чтоб читателю приятно было; ну, представь взяточника,
и изобрази там… да в конце-то, в конце-то приготовь ему возмездие, чтобы знал читатель, как это не хорошо быть взяточником… а то так на распутии
и бросит — ведь этак
и понять, пожалуй, нельзя, потому что,
если возмездия нет, стало быть,
и факта самого нет,
и все это одна клевета…
В патетических местах она оборачивается к публике всем корпусом,
и зрачки глаз ее до такой степени пропадают, что сам исправник Живоглот — на что уж бестия — ни под каким видом их нигде не отыскал бы,
если б на него возложили это деликатное поручение.
В провинции лица умеют точно так же хорошо лгать, как
и в столицах,
и если бы кто посмотрел в нашу сторону, то никак не догадался бы, что в эту минуту разыгрывалась здесь одна из печальнейших драм, в которой действующими лицами являлись оскорбленная гордость
и жгучее чувство любви, незаконно попранное, два главные двигателя всех действий человеческих.
Если все ее поступки гласны, то это потому, что в провинции вообще сохранение тайны — вещь материяльно невозможная, да
и притом потребность благотворения не есть ли такая же присущая нам потребность, как
и те движения сердца, которые мы всегда привыкли считать законными?
Они бесконечно зреют в сердце бедного труженика, выражаясь в жалобах, всегда однообразных
и всегда бесплодных, но тем не менее повторяющихся беспрерывно, потому что человеку невозможно не стонать,
если стон, совершенно созревший, без всяких с его стороны усилий, вылетает из груди его.
— Я, брат Петр Федорыч, так тебе скажу, — продолжает Николай Тимофеич, — что хотя, конечно, я деньгами от Пазухина заимствуюсь, а все-таки,
если он меня, окроме того, уважать не станет, так я хоша деньги ему в лицо
и не брошу, однако досаду большую ему сделаю.
—
И если у него за обедом уха подается розная, получше гостям со стерлядями, а похуже — с окунями, так он мне с окунями не подавай, потому что я сделаю ему невежество…
— Я у него в доме что хошь делаю! захочу, чтоб фрукт был, будет
и фрукт… всякий расход он для меня сделать должен…
И стало быть,
если я тебя
и твоих семейных к Пазухину приглашаю, так ты можешь ехать безо всякой опасности.
— Это, брат, самое худое дело, — отвечает второй лакеи, — это все равно значит, что в доме большого нет. Примерно, я теперь в доме у буфета состою, а Петров состоит по части комнатного убранства… стало быть,
если без понятия жить, он в мою часть, а я в его буду входить,
и будем мы, выходит, комнаты два раза подметать, а посуду, значит, немытую оставим.
Известно, что наказание разбойнику следует; однако,
если человек сам свое прежнее непотребство восчувствовал, так навряд
и палач его столь наказать может, сколько он сам себя изнурит
и накажет.
Нередко также обмолвливается она неприятными словами, вроде «взопреть»,"упаточиться", «тошнехонько»
и т. п.,
и если это бывает при Иване Онуфриче, то он мечет на нее столь суровые взгляды, что бедная мгновенно утрачивает всю свою сановитость, теряется
и делается способною учинить еще более непростительную в образованном обществе обмолвку.
И если над всем этим представить себе неблагоуханные туманы, которые, особливо по вечерам, поднимаются от окрестных болот, то картина будет полная
и, как видится, непривлекательная.
Если б большая часть этого потомства не была в постоянной отлучке из дому по случаю разных промыслов
и торговых дел, то, конечно, для помещения его следовало бы выстроить еще по крайней мере три такие избы; но с Прохорычем живет только старший сын его, Ванюша, малый лет осьмидесяти, да бабы, да малые ребята,
и весь этот люд он содержит в ежовых рукавицах.
— Уж
если будет ваше одолжение, милостивый государь, — сказала она, — то позвольте чашечку
и мне, но без сахару, потому что я, по моим обстоятельствам, вынуждаюсь пить вприкуску…
Да
и не случился бы у нас с ними никогда разрыв,
если бы не Иван Карлыч.
Забиякин (Живновскому).
И представьте себе, до сих пор не могу добиться никакого удовлетворения. Уж сколько раз обращался я к господину полицеймейстеру; наконец даже говорю ему: «Что ж, говорю, Иван Карлыч, справедливости-то, видно, на небесах искать нужно?» (Вздыхает.)
И что же-с? он же меня, за дерзость, едва при полиции не заарестовал! Однако, согласитесь сами, могу ли я оставить это втуне! Еще
если бы честь моя не была оскорблена, конечно, по долгу християнина, я мог бы, я даже должен бы был простить…
Забиякин. Но, сознайтесь сами, ведь я дворянин-с;
если я, как человек, могу простить, то, как дворянин, не имею на это ни малейшего права! Потому что я в этом случае, так сказать, не принадлежу себе.
И вдруг какой-нибудь высланный из жительства, за мошенничество, иудей проходит мимо тебя
и смеет усмехаться!
Налетов. Нет, позвольте, Самуил Исакович, уж
если так говорить, так свидетельств было два: по одному точно что «оказалось», а по другому ровно ничего не оказалось. Так, по-моему, верить следует последнему свидетельству, во-первых, потому, что его производил человек благонамеренный, а во-вторых, потому, что
и закон велит следователю действовать не в ущерб, а в пользу обвиненного… Обвинить всякого можно!
Шифель. Точно так-с, ваше сиятельство. Сами изволите знать, нынче весна-с, солнце греет-с… а
если к этому еще головка сильно работает… Ваше сиятельство! наша наука, конечно, больше простых людей имеет в виду, но нельзя, однако ж, не согласиться, что все знаменитые практики предписывают в весеннее время моцион, моцион
и моцион.
Ваше сиятельство! наслышавшись столько о необыкновенных качествах души вашего сиятельства
и имея твердое намерение по мере моих сил
и способностей быть полезным престол-отечеству я не смел бы утруждать ваше сиятельство моею покорнейшею просьбой
если б не имел полной надежды оправдать лестное ваше для меня доверие.
С короля козырять начнет, а у партенера туз-от бланк — вот
и взъестся на него партнер, особливо
если Порфирий Петрович.
Бобров. А як тому это, Машенька, говорю, что
если вы не постоите, так
и Дернову
и мне хорошо будет. Ведь он влюбен, именно влюблен-с; не махал бы он этак руками-то, да
и Дернову бы позволения не дал. (Ласкается к: ней. Марья Гавриловна задумывается.)
Ижбурдин. Как же-с; наше, Савва Семеныч, дело маленькое; капиталов больших не имеем, по крохам, можно сказать, свое благосостояние собираем…
И если бы да не воздержность наша да не труды — выходит, были бы мы теперича
и совсем без капиталу-с… Мы точно завсегда всем торгуем; главная у нас статья, конечно, леса-с, потому что нам по этой части сподручнее…
Так оно
и доподлинно скажешь, что казна-матушка всем нам кормилица… Это точно-с. По той причине, что
если б не казна, куда же бы нам с торговлей-то деваться? Это все единственно, что деньги в ланбарт положить, да
и сидеть самому на печи сложа руки.
Если б вот хочь теперь кто сказал, что нет, мол, гильдии, всяк, дескать, волен торговать чем
и как пожелает — разве можно было бы оставаться в купцах?
Оно бы
и ничего: что ж,
если царь в голове есть, да руку себе набил — действуй на здоровье.
— Да точно так-с. Теперь конец месяца, а сами вы изволите помнить, что его высокородие еще в прошлом месяце пытал меня бранить за то, что у меня много бумаг к отчетности остается, да посулил еще из службы за это выгнать. Ну, а
если мы эту бумагу начнем разрешать, так разрешим ее не раньше следующего месяца, а дополнительных-то сведений потребуешь, так хоть
и не разрешена она досконально, а все как будто исполнена: его высокородие
и останутся довольны.
О, вы, которые живете другою, широкою жизнию, вы, которых оставляют жить
и которые оставляете жить других, — завидую вам!
И если когда-нибудь придется вам горько
и вы усомнитесь в вашем счастии, вспомните, что есть иной мир, мир зловоний
и болотных испарений, мир сплетен
и жирных кулебяк —
и горе вам,
если вы тотчас не поспешите подписать удовольствие вечному истцу вашей жизни — обществу!