Неточные совпадения
А по правде, ужасно любил сразиться в карточки, за
что, и особенно в последнее время, имел частые и неприятные стычки
с Варварой Петровной,
тем более
что постоянно проигрывал.
Есть дружбы странные: оба друга один другого почти съесть хотят, всю жизнь так живут, а между
тем расстаться не могут. Расстаться даже никак нельзя: раскапризившийся и разорвавший связь друг первый же заболеет и, пожалуй, умрет, если это случится. Я положительно знаю,
что Степан Трофимович несколько раз, и иногда после самых интимных излияний глаз на глаз
с Варварой Петровной, по уходе ее вдруг вскакивал
с дивана и начинал колотить кулаками в стену.
Липутин очень укорял его потом за
то,
что он не отвергнул тогда
с презрением эти сто рублей, как от бывшей его деспотки помещицы, и не только принял, а еще благодарить потащился.
Виргинский всю ночь на коленях умолял жену о прощении; но прощения не вымолил, потому
что все-таки не согласился пойти извиниться пред Лебядкиным; кроме
того, был обличен в скудости убеждений и в глупости; последнее потому,
что, объясняясь
с женщиной, стоял на коленях.
И
что они там развозились теперь
с каким-то «зародившимся» у нас общественным мнением, — так вдруг, ни
с того ни
с сего,
с неба соскочило?
Вы мало
того что просмотрели народ, — вы
с омерзительным презрением к нему относились, уж по
тому одному,
что под народом вы воображали себе один только французский народ, да и
то одних парижан, и стыдились,
что русский народ не таков.
Знайте наверно,
что все
те, которые перестают понимать свой народ и теряют
с ним свои связи, тотчас же, по мере
того, теряют и веру отеческую, становятся или атеистами, или равнодушными.
Обыкновенно, проговорив подобный монолог (а
с ним это часто случалось), Шатов схватывал свой картуз и бросался к дверям, в полной уверенности,
что уж теперь всё кончено и
что он совершенно и навеки порвал свои дружеские отношения к Степану Трофимовичу. Но
тот всегда успевал остановить его вовремя.
Мальчику было тогда лет восемь, а легкомысленный генерал Ставрогин, отец его, жил в
то время уже в разлуке
с его мамашей, так
что ребенок возрос под одним только ее попечением.
Денег Варвара Петровна посылала ему не жалея, несмотря на
то что после реформы доход
с ее имений упал до
того,
что в первое время она и половины прежнего дохода не получала.
Что не удалось ей,
то удалось молодому офицеру, богатому и
с надеждами.
Познаний, конечно, не много требовалось, чтобы нас удивить; но он мог судить и о насущных, весьма интересных
темах, и,
что всего драгоценнее,
с замечательною рассудительностию.
Наш принц вдруг, ни
с того ни
с сего, сделал две-три невозможные дерзости разным лицам,
то есть главное именно в
том состояло,
что дерзости эти совсем неслыханные, совершенно ни на
что не похожие, совсем не такие, какие в обыкновенном употреблении, совсем дрянные и мальчишнические, и черт знает для
чего, совершенно без всякого повода.
Начали
с того,
что немедленно и единодушно исключили господина Ставрогина из числа членов клуба; затем порешили от лица всего клуба обратиться к губернатору и просить его немедленно (не дожидаясь, пока дело начнется формально судом) обуздать вредного буяна, столичного «бретера, вверенною ему административною властию, и
тем оградить спокойствие всего порядочного круга нашего города от вредных посягновений».
— А они против этого приказали вам отвечать-с, — еще бойчее подхватила Агафья, —
что они и без вас про
то знают и вам
того же желают.
— Уж не знаю, каким это манером узнали-с, а когда я вышла и уж весь проулок прошла, слышу, они меня догоняют без картуза-с: «Ты, говорят, Агафьюшка, если, по отчаянии, прикажут тебе: “Скажи, дескать, своему барину,
что он умней во всем городе”, так ты им тотчас на
то не забудь: “Сами оченно хорошо про
то знаем-с и вам
того же самого желаем-с…”»
В зале, куда вышел он принять на этот раз Николая Всеволодовича (в другие разы прогуливавшегося, на правах родственника, по всему дому невозбранно), воспитанный Алеша Телятников, чиновник, а вместе
с тем и домашний у губернатора человек, распечатывал в углу у стола пакеты; а в следующей комнате, у ближайшего к дверям залы окна, поместился один заезжий, толстый и здоровый полковник, друг и бывший сослуживец Ивана Осиповича, и читал «Голос», разумеется не обращая никакого внимания на
то,
что происходило в зале; даже и сидел спиной.
Когда караульный офицер прибежал
с командой и ключами и велел отпереть каземат, чтобы броситься на взбесившегося и связать его,
то оказалось,
что тот был в сильнейшей белой горячке; его перевезли домой к мамаше.
В клубе известно было,
что он имел
с Павлом Павловичем Гагановым деликатнейшее объяснение у
того в доме, которым
тот остался совершенно доволен.
Все приняли его, по-видимому,
с полным участием, но все почему-то конфузились и рады были
тому,
что он уезжает в Италию.
— Ба, ба!
что я вижу! — вскричал Nicolas, вдруг заметив на самом видном месте, на столе,
том Консидерана. — Да уж не фурьерист ли вы? Ведь
чего доброго! Так разве это не
тот же перевод
с французского? — засмеялся он, стуча пальцами в книгу.
В письме своем Прасковья Ивановна, —
с которою Варвара Петровна не видалась и не переписывалась лет уже восемь, — уведомляла ее,
что Николай Всеволодович коротко сошелся
с их домом и подружился
с Лизой (единственною ее дочерью) и намерен сопровождать их летом в Швейцарию, в Vernex-Montreux, несмотря на
то что в семействе графа К… (весьма влиятельного в Петербурге лица), пребывающего теперь в Париже, принят как родной сын, так
что почти живет у графа.
Он был в полном восторге,
тем более
что все время разлуки
с своим другом провел в крайнем унынии.
Но еще в Швейцарии почувствовала сердцем своим,
что брошенного друга надо по возвращении вознаградить,
тем более
что давно уже сурово
с ним обходилась.
Но обо всех этих любопытных событиях скажу после; теперь же ограничусь лишь
тем,
что Прасковья Ивановна привезла так нетерпеливо ожидавшей ее Варваре Петровне одну самую хлопотливую загадку: Nicolas расстался
с ними еще в июле и, встретив на Рейне графа К., отправился
с ним и
с семейством его в Петербург.
Заметила она,
что тот с Дашей иногда говорит, ну и стала беситься, тут уж и мне, матушка, житья не стало.
После
чего он вытащил портрет своей уже двадцать лет
тому назад скончавшейся немочки и жалобно начал взывать: «Простишь ли ты меня?» Вообще он был как-то сбит
с толку.
Накануне вы
с нею переговорите, если надо будет; а на вашем вечере мы не
то что объявим или там сговор какой-нибудь сделаем, а только так намекнем или дадим знать, безо всякой торжественности.
И, однако, все эти грубости и неопределенности, всё это было ничто в сравнении
с главною его заботой. Эта забота мучила его чрезвычайно, неотступно; от нее он худел и падал духом. Это было нечто такое,
чего он уже более всего стыдился и о
чем никак не хотел заговорить даже со мной; напротив, при случае лгал и вилял предо мной, как маленький мальчик; а между
тем сам же посылал за мною ежедневно, двух часов без меня пробыть не мог, нуждаясь во мне, как в воде или в воздухе.
Все наши еще
с самого начала были официально предуведомлены о
том,
что Степан Трофимович некоторое время принимать не будет и просит оставить его в совершенном покое.
Он стал говорить о городских новостях, о приезде губернаторши «
с новыми разговорами», об образовавшейся уже в клубе оппозиции, о
том,
что все кричат о новых идеях и как это ко всем пристало, и пр., и пр.
Когда я, в
тот же вечер, передал Степану Трофимовичу о встрече утром
с Липутиным и о нашем разговоре, —
тот, к удивлению моему, чрезвычайно взволновался и задал мне дикий вопрос: «Знает Липутин или нет?» Я стал ему доказывать,
что возможности не было узнать так скоро, да и не от кого; но Степан Трофимович стоял на своем.
О, тут совсем не
то,
что с Пушкиными, Гоголями, Мольерами, Вольтерами, со всеми этими деятелями, приходившими сказать свое новое слово!
Когда пошли у нас недавние слухи,
что приедет Кармазинов, я, разумеется, ужасно пожелал его увидать и, если возможно,
с ним познакомиться. Я знал,
что мог бы это сделать чрез Степана Трофимовича; они когда-то были друзьями. И вот вдруг я встречаюсь
с ним на перекрестке. Я тотчас узнал его; мне уже его показали дня три
тому назад, когда он проезжал в коляске
с губернаторшей.
Проклятие на эту минуту: я, кажется, оробел и смотрел подобострастно! Он мигом всё это заметил и, конечно, тотчас же всё узнал,
то есть узнал,
что мне уже известно, кто он такой,
что я его читал и благоговел пред ним
с самого детства,
что я теперь оробел и смотрю подобострастно. Он улыбнулся, кивнул еще раз головой и пошел прямо, как я указал ему. Не знаю, для
чего я поворотил за ним назад; не знаю, для
чего я пробежал подле него десять шагов. Он вдруг опять остановился.
— Извозчики? извозчики всего ближе отсюда… у собора стоят, там всегда стоят, — и вот я чуть было не повернулся бежать за извозчиком. Я подозреваю,
что он именно этого и ждал от меня. Разумеется, я тотчас же опомнился и остановился, но движение мое он заметил очень хорошо и следил за мною всё
с тою же скверною улыбкой. Тут случилось
то,
чего я никогда не забуду.
— Неужели вы думаете, — начал он опять
с болезненным высокомерием, оглядывая меня
с ног до головы, — неужели вы можете предположить,
что я, Степан Верховенский, не найду в себе столько нравственной силы, чтобы, взяв мою коробку, — нищенскую коробку мою! — и взвалив ее на слабые плечи, выйти за ворота и исчезнуть отсюда навеки, когда
того потребует честь и великий принцип независимости?
— Всё это глупо, Липутин, — проговорил наконец господин Кириллов
с некоторым достоинством. — Если я нечаянно сказал вам несколько пунктов, а вы подхватили,
то как хотите. Но вы не имеете права, потому
что я никогда никому не говорю. Я презираю чтобы говорить… Если есть убеждения,
то для меня ясно… а это вы глупо сделали. Я не рассуждаю об
тех пунктах, где совсем кончено. Я терпеть не могу рассуждать. Я никогда не хочу рассуждать…
А если я
с вами не излагаю мыслей, — заключил он неожиданно и обводя всех нас твердым взглядом, —
то вовсе не
с тем,
что боюсь от вас доноса правительству; это нет; пожалуйста, не подумайте пустяков в этом смысле…
— Понимаю,
что если вы, по вашим словам, так долго прожили за границей, чуждаясь для своих целей людей, и — забыли Россию,
то, конечно, вы на нас, коренных русаков, поневоле должны смотреть
с удивлением, а мы равномерно на вас.
— Это всё оттого они так угрюмы сегодня, — ввернул вдруг Липутин, совсем уже выходя из комнаты и, так сказать, налету, — оттого,
что с капитаном Лебядкиным шум у них давеча вышел из-за сестрицы. Капитан Лебядкин ежедневно свою прекрасную сестрицу, помешанную, нагайкой стегает, настоящей казацкой-с, по утрам и по вечерам. Так Алексей Нилыч в
том же доме флигель даже заняли, чтобы не участвовать. Ну-с, до свиданья.
— Ах, боже мой, я совсем не про
то… хотя, впрочем, о негодяе
с вами совершенно согласен, именно
с вами. Но
что ж дальше, дальше?
Что вы хотели этим сказать?.. Ведь вы непременно что-то хотите этим сказать!
— Только сделайте одолжение, присядьте уж и сами, а
то что же я буду сидеть, а вы в таком волнении будете передо мною… бегать. Нескладно выйдет-с.
Вы, говорит, поймете, конечно, и
то,
что с вами говорит мать…
Умоляю вас, наконец (так и было выговорено: умоляю), сказать мне всю правду, безо всяких ужимок, и если вы при этом дадите мне обещание не забыть потом никогда,
что я говорила
с вами конфиденциально,
то можете ожидать моей совершенной и впредь всегдашней готовности отблагодарить вас при всякой возможности».
— Нет, заметьте, заметьте, — подхватил Липутин, как бы и не слыхав Степана Трофимовича, — каково же должно быть волнение и беспокойство, когда
с таким вопросом обращаются
с такой высоты к такому человеку, как я, да еще снисходят до
того,
что сами просят секрета. Это
что же-с? Уж не получили ли известий каких-нибудь о Николае Всеволодовиче неожиданных?
А вы вот не поверите, Степан Трофимович,
чего уж, кажется-с, капитан Лебядкин, ведь уж, кажется, глуп как…
то есть стыдно только сказать как глуп; есть такое одно русское сравнение, означающее степень; а ведь и он себя от Николая Всеволодовича обиженным почитает, хотя и преклоняется пред его остроумием: «Поражен, говорит, этим человеком: премудрый змий» (собственные слова).
А я ему (всё под
тем же вчерашним влиянием и уже после разговора
с Алексеем Нилычем): а
что, говорю, капитан, как вы полагаете
с своей стороны, помешан ваш премудрый змий или нет?
— Я еще его не поил-с, да и денег таких он не стоит, со всеми его тайнами, вот
что они для меня значат, не знаю, как для вас. Напротив, это он деньгами сыплет, тогда как двенадцать дней назад ко мне приходил пятнадцать копеек выпрашивать, и это он меня шампанским поит, а не я его. Но вы мне мысль подаете, и коли надо будет,
то и я его напою, и именно чтобы разузнать, и может, и разузнаю-с… секретики все ваши-с, — злобно отгрызнулся Липутин.
А
что вы спрашиваете про капитана Лебядкина,
то тот раньше всех нас
с ним познакомился, в Петербурге, лет пять или шесть
тому, в
ту малоизвестную, если можно так выразиться, эпоху жизни Николая Всеволодовича, когда еще он и не думал нас здесь приездом своим осчастливить.