Неточные совпадения
Уж не начать ли с
того, на что большинство современных «дельцов» смотрят именно как на ненужное и непрактичное?
Я предпочитаю лгуна-лицемера
уже по
тому одному, что он никогда
не лжет до конца, но лжет и оглядывается.
И
не одно это припомнил, но и
то, как я краснел, выслушивая эти восклицания.
Не потому краснел, чтоб я сознавал себя дураком, или чтоб считал себя вправе поступать иначе, нежели поступал, а потому, что эти восклицания напоминали мне, что я мог поступать иначе,
то есть с выгодою для себя и в ущерб другим, и что самый факт непользования этою возможностью у нас считается
уже глупостью.
По-видимому, знакомство началось
не далее как вчера вечером, но в речах обоих собеседников
уже царствовала
та интимность, которою вообще отличаются излияния людей, вполне чистых сердцем и
не имеющих на душе ничего заветного.
Итак, настоящий, серьезный соглядатай — это француз. Он быстр, сообразителен, неутомим; сверх
того, сухощав, непотлив и обладает так называемыми jarrets d'acier. [стальными мышцами (франц.)] Немец, с точки зрения усердия, тоже хорош, но он
уже робок, и потому усердие в нем очень часто извращается опасением быть побитым. Жид мог бы быть отличным соглядатаем, но слишком торопится. О голландцах, датчанах, шведах и проч. ничего
не знаю. Но русский соглядатай — положительно никуда
не годен.
В сущности, оно до
того вошло в литературный обиход, что никого
уже не пугает.
Все это делало перспективу предстоявшего чаепития до
того несоблазнительною, что я
уж подумывал,
не улепетнуть ли мне в более скромное убежище от либерально-полицейских разговоров моего случайного собеседника!
— В Москве, сударь! в яме за долги года с два высидел, а теперь у нотариуса в писцах, в самых, знаете, маленьких… десять рублей в месяц жалованья получает. Да и какое
уж его писанье! и перо-то он
не в чернильницу, а больше в рот себе сует. Из-за
того только и держат, что предводителем был, так купцы на него смотреть ходят. Ну, иной смотрит-смотрит, а между прочим — и актец совершит.
— Гм… значит, и я
уж сделался в ваших глазах подозрительным… Скоренько! Нет, коли так,
то рассказывайте. Поймите, что ведь до сих пор вы ничего еще
не сказали, кроме
того, что дождь — от облаков.
— Господи! — засуетился он около меня, — легко ли дело, сколько годов
не видались! Поди,
уж лет сорок прошло с
тех пор, как ты у меня махонькой на постоялом лошадей кармливал!
— Что жалеть-то! Вони да грязи мало, что ли, было? После постоялого-то у меня тут другой домок, чистый, был, да и в
том тесно стало. Скоро пять лет будет, как вот эти палаты выстроил. Жить надо так, чтобы и светло, и тепло, и во всем чтоб приволье было. При деньгах да
не пожить? за это и люди осудят! Ну, а теперь побеседуемте, сударь, закусимте; я
уж вас от себя
не пущу! Сказывай, сударь, зачем приехал? нужды нет ли какой?
— Да
не обидел ли я тебя
тем, что насчет чтениев-то спроста сказал? — продолжал он, стараясь сообщить своему голосу особенно простодушный тон, — так ведь у нас, стариков,
уж обычай такой:
не все по головке гладим, а иной раз и против шерсти причесать вздумаем!
Не погневайся!
— Забеги, как из Чемезова в обратный поедешь! И с крестьянами коли насчёт земли
не поладишь — только слово шепни — Дерунов купит! Только что
уж в
ту пору я пяти тысяч
не дам! Ау, брат! Ты с первого слова
не взял, а я со второго слова —
не дам!
— Одного лозняку тут на всю жизнь протопиться станет! Мы
уж сколько лет им протапливаемся, а все его, каторжного,
не убывает. Хитер, толстомясой (
то есть Дерунов)! За всю Палестину пять тысяч надавал! Ах, дуй
те горой! Да тут одного гвоздья… да кирпича… да дров… окромя всего прочего… ах ты, господи!
Я
уже не говорю о стороне «объегоренной»,"облапошенной"и т. д., которая с растерявшимся видом ощупывает себя, как будто с нею наяву произошло что-то вроде сновидения; я думаю, что даже сторона «объегорившая»,"облапошившая"и т. д. — и
та чувствует себя изубытченною, на
том основании, что"мало еще дурака нагрели".
— Христос с вами! Да вы слыхали ли про Бородавкина-то! Он ведь два раза невинно падшим объявлялся! Два раза в остроге сидел и всякий раз чист выходил! На-тко! нашли кого обмануть! Да его и пунштом-то для
того только поят, чтобы он
не слишком
уж лют был!
Теперь это искусство «показывания»
уже не меня обездоливало, а, напротив
того, мнепредлагало свои услуги.
— Есть их,"штучек"-то… довольно здесь! Я, впрочем,
не столько для них, сколько для
того, что
уж оченно генерал приехать просил.
— Парень-то
уж больно хорош. Говорит:"Можно сразу капитал на капитал нажить". Ну, а мне что ж! Состояние у меня достаточное; думаю,
не все же по гривенникам сколачивать, и мы попробуем, как люди разом большие куши гребут. А сверх
того, кстати
уж и Марья Потапьевна проветриться пожелала.
— Знаю я вашу «крошечку». Взглянуть на вас —
уж так-то вы молоды, так-то молоды! Одень любого в сарафан — от девки
не отличишь! А как начнете говорить — кажется, и габвахта ваша, и
та от ваших слов со стыда сгореть должна!
В первом смысле, никто
не мог подать более делового совета, как в данном случае поступить (разумеется, можно было следовать или
не следовать этому совету — это
уже зависело от большей или меньшей нравственной брезгливости, — но нельзя было
не сознавать, что при известных условиях это именно
тот самый совет, который наиболее выгоден); во втором смысле, никто
не знал столько"Приключений в Абруццских горах"и никто
не умел рассказать их так занятно.
И вот, хотя отвлеченный грабеж, по-видимому, гораздо меньше режет глаза и слух, нежели грабеж, производимый в форме операции над живым материалом, но глаза Осипа Иваныча почему-то
уже не смотрят так добродушно-ясно, как сматривали во время оно, когда он в"худой одёже"за гривенник доезжал до биржи; напротив
того, он старается их скосить вбок, особливо при встрече с старым знакомым.
Он как бы чувствует, что его
уже не защищает больше ни «глазок-смотрок», ни"колупание пальцем", ни
та бесконечная сутолока, которой он с утра до вечера, в качестве истого хозяина-приобретателя, предавался и которая оправдывала его в его собственном мнении, а пожалуй, и в мнении других.
— Что вы! что вы! да Осип Иваныч обидится!
Не те уж мы нынче, что прежде были! — прибавил он,
уже стоя, мне на ухо.
Одно только обстоятельство заставляло генерала задуматься: в
то время
уже сильно начали ходить слухи об освобождении крестьян. Но Петенька, который, посещая в Петербурге танцклассы, был, как говорится, au courant de toutes les choses, [в курсе всех дел (франц.)] удостоверил его, что никакого освобождения
не будет, а будет «только так».
А между
тем грозный час
не медлил, и в конце 1857 года
уже сделан был первый шаг к разрешению крестьянского вопроса.
Тем не менее на глазах генерала работа по возведению новой усадьбы шла настолько успешно, что он мог
уже в июле перейти в новый, хотя далеко еще
не отделанный дом и сломать старый. Но в августе он должен был переселиться в губернский город, чтобы принять участие в работах комитета, и дело по устройству усадьбы замялось. Иону и Агнушку генерал взял с собой, а староста, на которого было возложено приведение в исполнение генеральских планов, на все заочные понуждения отвечал, что крестьяне к труду охладели.
— Это насчет
того, чтобы перенять, что ли-с? Ваше сиятельство! помилуйте! да покажите хоть мне! Скажите:"Сделай, Антон Верельянов, вот эту самую машину… ну,
то есть вот как!"с места, значит,
не сойду, а
уж дойду и представлю!
И так далее. Исследование обходило все предметы местного производства, и притом
не только
те, которые
уже издавна получили право промысловой гражданственности, но и
те, которые даже вовсе
не были в данной местности известны, но, при обращении на них должного внимания, могли принести значительные выгоды. В заключение исследователь обыкновенно спрашивал...
Хотя же первые два слуха так и остались слухами, а последний осуществился лишь гораздо позднее,
тем не менее репутация Антошки установилась
уже настолько прочно, что даже самому Дерунову
не приходило в голову называть его по-прежнему Антошкою.
Генерал
не справлялся, откуда и каким образом пришли к нему эти деньги: он был доволен. Он знал, что у него есть где-то какие-то Петухи, какое-то Разуваево, какая-то Летесиха и проч., и знал, что все это никогда
не приносило ему ни полушки. Кроме
того, он давно
уже не имел в руках разом столько денег. Он был так доволен, что однажды даже, в порыве гордыни, позволил себе сказать...
Мало-помалу отношения выяснились. Зиму 1862/1863 года Антон,"для-ради признательности", еще оставался у генерала, но
уже исподволь заготовлял лес для построек. Когда же окончательно сказали вину волю,
то он
не вытерпел и явился за расчетом.
С начала марта, несмотря на
не вполне стаявший снег, на
той стороне реки
уже кипела необычайная деятельность.
Прошло
уже лет шестнадцать с
тех пор, как он
не бывал в Воплине, и в течение этого времени он успел значительно пойти кверху.
Уже года четыре он нес на плечах своих генеральский чин, но, к сожалению, я должен сознаться, что он нес его, как раб лукавый, постоянно вводивший в заблуждение благодеющее ему начальство.
Решивши таким образом насущные вопросы, он с таким апломбом пропагандировал свои «идеи», что
не только Сережа и Володя, но даже и некоторые начальники уверовали в существование этих «идей». И когда это мнение установилось прочно,
то он легко достиг довольно важного второстепенного поста, где имел своих подчиненных, которым мог вполне развязно говорить:"Вот вам моя идея! вам остается только развить ее!"Но
уже и отсюда он прозревал далеко и видел в будущем перспективу совсем иного свойства…
— Да, и я
уж заметил. Давеча бегал — нигде ни одной души
не нашел. Один только мерзавец сыскался, да и
тот вверх брюхом дрыхнет!
—
Уж такая-то выжига сделался — наскрозь на четыре аршина в землю видит! Хватает, словно у него
не две, а четыре руки. Лесами торгует — раз, двенадцать кабаков держит — два, да при каждом кабаке у него лавочка — три. И везде обманывает. А все-таки, помяните мое слово,
не бывать
тому, чтоб он сам собой от сытости
не лопнул! И ему тоже голову свернут!
Ясно, что Софрон Матвеич слишком исключительно моралист, и в
то же время
не менее ясно и
то, что мораль его имеет довольно
узкую исходную точку.
То, в чем он видит развращение нравов, есть собственно бестолочь, происшедшая вследствие смешения понятий,
уже известных, отвержденных, с понятиями искомыми, еще
не имеющими на рынке определенного курса.
— Да
уж где только эта кляуза заведется — пиши пропало. У нас до Голозадова насчет этого тихо было, а поселился он —
того и смотри,
не под суд, так в свидетели попадешь! У всякого, сударь, свое дело есть, у него у одного нет; вот он и рассчитывает:"Я, мол, на гулянках-то так его доеду, что он последнее отдаст, отвяжись только!"
Паром на другой стороне,
то есть, по обыкновению, там, где его
не нужно, а между
тем, по случаю завтрашнего базара, на луговом берегу
уже набралась целая вереница возов, ожидающих переправы.
Но если
уж непременно нужно произнести его, ежели этого во что бы
то ни стало требует противная сторона — извольте, я
не отступлю и перед этою обязанностью!
Но я
уже не слушал: я как-то безучастно осматривался кругом. В глазах у меня мелькали огни расставленных на столах свечей, застилаемые густым облаком дыма; в ушах раздавались слова: «пас»,"проберем","
не признает собственности, семейства"… И в
то же время в голове как-то назойливее обыкновенного стучала излюбленная фраза:"с одной стороны, должно сознаться, хотя, с другой стороны, — нельзя
не признаться"…
Даже и ныне, когда все
уже совершилось и желать больше нечего, я все-таки
не прочь посочувствовать
тем людям, которые продолжают нечто желать.
Уж одно
то, что они будут у дела, и, следовательно,
не останется повода ни для «шума» ни для «резкостей», — одно это представило бы для меня несомненное основание, чтобы
не медлить разрешением.
Я знал, что для Тебенькова всего дороже в женщине — ее неведение и что он стоит на этой почве
тем более твердо, что она
уже составила ему репутацию в глазах"наших дам". Поэтому я даже
не пытался возражать ему на этом пункте.
Тебеньков
тем опасен, что он знает (или, по крайней мере, убежден, что знает), в чем суть либеральных русских идей, и потому, если он раз решится покинуть гостеприимные сени либерализма,
то, сильный своими познаниями по этой части, он на все резоны будет
уже отвечать одно: «Нет, господа! меня-то вы
не надуете! я сам был „оным“! я знаю!» И тогда вы
не только ничего с ним
не поделаете, а, напротив
того, дождетесь, пожалуй,
того, что он, просто из одного усердия, начнет открывать либерализм даже там, где есть лишь невинность.
— Позволь, душа моя! Я понимаю твою мысль: если все захотят иметь беспрепятственный вход к Бергу,
то понятно, что твои личные желания в этом смысле
уже не найдут такого полного удовлетворения, какое они находят теперь. Но, признаюсь, меня страшит одно: а что, если они,
то есть печенеги… тоже начнут вдруг настаивать?
[Невозможно! (франц.)] это именно
тот предрассудок, который
уже не раз ввергал в бездну гибели целые нации.
А почему никто ничего
не сказал бы? потому просто, что всякий понял бы, что это один из
тех jolis caprices de femme, [милых женских капризов (франц.)] которым
уже по
тому одному нельзя противоречить, что се que femme veut, Dieu le veut.