Неточные совпадения
Я до такой степени привыкк ним, что, право,
не приходит даже на мысль вдумываться, в чем собственно заключаются те тонкости, которыми один обуздательный проект отличается от другого такового ж. Спросите меня, что либеральнее: обуздывать ли человечество при помощи земских управ или при помощи особых о земских провинностях присутствий, — клянусь, я
не найдусь даже
ответить на этот вопрос.
Если хотите знать, которая из указанных выше двух категорий лгунов кажется на мой взгляд более терпимою, я,
не обинуясь,
отвечу: лгуны сознательные, лицемерные.
Я спрашиваю себя:"Зачем нужен уланский офицер?" — и смело
отвечаю:"Он нужен в качестве эксперта по военной части!"Я
не смею утверждать, но мне кажется… и если вашему превосходительству угодно будет выслушать меня…
Когда я докладывал об этом моему генералу, то даже он
не мог воздержаться от благосклонной улыбки."А ведь это похоже на дело, мой друг!" — сказал он, обращаясь ко мне. На что я весело
ответил:"Всякое заблуждение, ваше превосходительство, имеет крупицу правды, но правды преждевременной, которая по этой причине и именуется заблуждением". Ответ этот так понравился генералу, что он эту же мысль
не раз после того в Английском клубе от себя повторял.
Лукьяныч выехал за мной в одноколке, на одной лошади. На вопрос, неужто
не нашлось попросторнее экипажа, старик
ответил, что экипажей много, да в лом их лучше отдать, а лошадь одна только и осталась, прочие же «кои пали, а кои так изничтожились».
Очевидно, тут есть недоразумение, в существования которого много виноват т — ский исправник. Он призвал к себе подведомственных ему куроедов и сказал им:"Вы
отвечаете мне, что в ваших участках тихо будет!"Но при этом
не разъяснил, что читать книжки,
не ходить в гости и вообще вести уединенную жизнь — вовсе
не противоречит общепринятому понятию о"тишине".
Еще на днях один становой-щеголь мне говорил:"По-настоящему, нас
не становыми приставами, а начальниками станов называть бы надо, потому что я, например, за весь свой стан
отвечаю: чуть ежели кто ненадежен или в мыслях нетверд — сейчас же к сведению должен дать знать!"Взглянул я на него — во всех статьях куроед! И глаза врозь, и руки растопырил, словно курицу поймать хочет, и носом воздух нюхает. Только вот мундир — мундир, это точно, что ловко сидит! У прежних куроедов таких мундирчиков
не бывало!
— Горестей
не имею — от этого, —
ответил я, и,
не знаю отчего, мне вдруг сделалось так весело, точно я целый век был знаком с этою милою особою."Сколько тут хохоту должно быть, в этой маленькой гостиной, и сколько вранья!" — думалось мне при взгляде на этих краснощеких крупитчатых «калегвардов», из которых каждый, кажется, так и готов был ежеминутно прыснуть со смеху.
— Да вот, Осип Иваныч, хотим вам на Марью Потапьевну пожаловаться! никакого хорошего разговору
не допускает! сразу так оборвет — хоть на Кавказ переводись, —
ответил один юный корнет, с самым легким признаком усов, совсем-совсем херувим.
Обращение это застало меня совершенно впрасплох. Вообще я робок с дамами; в одной комнате быть с ними — могу, но разговаривать опасаюсь. Все кажется, что вот-вот онаспросит что-нибудь такое совсем неожиданное, на что я ни под каким видом
ответить не смогу. Вот «калегвард» — тот
ответит; тот, напротив, при мужчине совестится, а дама никогда
не застанет его врасплох. И будут онивместе разговаривать долго и без умолку, будут смеяться и — кто знает — будут, может быть, и понимать друг друга!
—
Не токмо слышал, но и возвеселился! —
ответил преосвященный. — Истинно любезная для христианского сердца минута сия была.
Тем
не менее на глазах генерала работа по возведению новой усадьбы шла настолько успешно, что он мог уже в июле перейти в новый, хотя далеко еще
не отделанный дом и сломать старый. Но в августе он должен был переселиться в губернский город, чтобы принять участие в работах комитета, и дело по устройству усадьбы замялось. Иону и Агнушку генерал взял с собой, а староста, на которого было возложено приведение в исполнение генеральских планов, на все заочные понуждения
отвечал, что крестьяне к труду охладели.
— Позвольте-с! Как же я ему
не поклонюсь, —
ответил он мне уже совершенно резонно, — коли он у нас теперь в округе первый человек?
— Нет, ты
не виляй! ты
ответь, что все это значит?
— Эти
не дошли! —
отвечает он с самоуверенностью истинного моралиста, — да, надо полагать, и
не дойдут никогда!
— Простонародью, черняди-с, —
отвечает обозчик,
не моргнув глазом.
Опять вопрос, на который, я надеюсь, вы
ответите: «Конечно,
не в букве, а в смысле, и даже
не в том внешнем смысле, который водит неопытною рукою какого-нибудь невежественного купца, а в том интимном смысле, который соприсутствует его мысли, его, так сказать, намерению!» Утверждать противное — значит допускать в судебную практику прецедент в высшей степени странный, отчасти даже скабрёзный.
— "Прекрасно, —
отвечаю я, — я первый соглашаюсь с вами, я даже иду далее вас и утверждаю, что совместное существование таких представлений, как вечность и владение, есть
не что иное, как неестественнейший конкубинат.
— «
Не смею с вами спорить, —
отвечаю я, — но согласитесь, что ежели делать фальшивый документ, то гораздо выгоднее подделать подпись как следует, нежели так, как она в настоящем случае сделана.
— «Словом сказать, —
отвечает он мне, — если бы подпись была хорошо подделана, вы бы доказывали, что нельзя подписаться под чужую руку так отчетливо; теперь же, когда подпись похожа черт знает на что, вы говорите, что это-то именно и доказывает ее подлинность?» — «
Не смею с вами спорить, — говорю я, — но мое убеждение таково, что эта подпись подлинная».
Одним словом, я представляю собой то, что в нашем кружке называют un liberal ires pronounce, [ярко выраженный либерал (франц.)] или, говоря другими словами, я человек, которого никто никогда
не слушает и которому, если б он сунулся к кому-нибудь с советом, бесцеремонно
ответили бы: mon cher!
Так что однажды, когда два дурака, из породы умеренных либералов (то есть два такие дурака, о которых даже пословица говорит: «Два дурака съедутся — инно лошади одуреют»), при мне вели между собой одушевленный обмен мыслей о том, следует ли или
не следует принять за благоприятный признак для судебной реформы то обстоятельство, что тайный советник Проказников
не получил к празднику никакой награды, то один из них, видя, что и я горю нетерпением посодействовать разрешению этого вопроса, просто-напросто сказал мне: «Mon cher! ты можешь только запутать, помешать, но
не разрешить!» И я
не только
не обиделся этим, но простодушно
ответил: «Да, я могу только запутать, а
не разрешить!» — и скромно удалился, оставив дураков переливать из пустого в порожнее на всей их воле…
Разумеется, если бы меня спросили, достигнется ли через это «дозволение» разрешение так называемого"женского вопроса", я
ответил бы:"
Не знаю, ибо это
не мое дело".
Если бы меня спросили, подвинется ли хоть на волос вопрос мужской, тот извечный вопрос об общечеловеческих идеалах, который держит в тревоге человечество, — я
ответил бы:"Опять-таки это
не мое дело".
— Да-с, в академию, —
отвечал он мне сухо, — в академию-с, но только
не художеств, а в Медико-хирургическую.
Тебеньков тем опасен, что он знает (или, по крайней мере, убежден, что знает), в чем суть либеральных русских идей, и потому, если он раз решится покинуть гостеприимные сени либерализма, то, сильный своими познаниями по этой части, он на все резоны будет уже
отвечать одно: «Нет, господа! меня-то вы
не надуете! я сам был „оным“! я знаю!» И тогда вы
не только ничего с ним
не поделаете, а, напротив того, дождетесь, пожалуй, того, что он, просто из одного усердия, начнет открывать либерализм даже там, где есть лишь невинность.
Но я сказал прямо: «Если бы к этому прибавили три тысячи аренды, то и тогда я еще подумаю!» Почему я так смело
ответил? а потому, мой друг, что, во-первых, у меня есть своя административная система, которая несомненно когда-нибудь понадобится, а во-вторых, и потому, что я знаю наверное, что от меня мое
не уйдет.
— Сшей, душенька, сшей! — снисходительно
отвечала Марья Петровна, а денег так-таки и
не дала.
— Извините-с, я нынче по пяти играю, а
не по две-с! —
отвечает Сенечка
не без волнения.
На что я поспешил
ответить, что молодое сердце хотя и
не может похвалиться опытностью, но зато умеет горячо любить и быть преданным. И ответ мой был выслушан благосклонно…
— Только
не для вас! — холодно
ответила я и, окинув его презрительным взглядом, поспешила запереться у себя в спальной.
— Послушайте! —
отвечал я, — во-первых, я
не понимаю, о чем вы говорите, а во-вторых, объясните мне, почему вы говорите «хвендрик», тогда как отлично произносите"фост"?
"Стало быть, нужно отступить?" — спросишь ты меня и, конечно, спросишь с негодованием. Мой друг! я слишком хорошо понимаю это негодование, я слишком ценю благородный источник его, чтоб
ответить тебе сухим:"Да, лучше отступить!"Я знаю, кроме того, что подобные ответы
не успокоивают, а только раздражают. Итак, поищем оба,
не блеснет ли нам в темноте луч надежды,
не бросит ли нам благосклонная судьба какого-нибудь средства, о котором мы до сих пор
не думали?
Вы спрашиваете чаю — вам
отвечают, что на станции, где нет буфета, прохлажаться пассажиру
не полагается, и указывают на трактир, который отстоит в тридцати — сорока саженях и к которому надо шагать по сугробам.
— По обыкновению-с, —
отвечала Анна Ивановна голосом, в котором звучала ирония; при этом единственный ее глаз блеснул даже ненавистью, которой, конечно, она
не ощущала на деле, но которую, в качестве опытной гувернантки, считала долгом показывать, — очень достаточно-таки пошалил monsieur Koronat. [господин Коронат (франц.)]
На Короната опять находит «норов», и он долгое время никак
не соглашается «обещаться». Новое приставание:"Mais repondez donc, monsieur Koronat!"[
Отвечайте же, господин Коронат! (франц.)] — со стороны Анны Ивановны, и «да скажи же, что обещаешься!» — со стороны Машеньки.
— Ну,
не совсем так, но, во всяком случае, ничего определительного на вопрос Машеньки
ответить не могу. Вознаграждение за литературный труд так изменчиво, что точно определить его норму почти невозможно.
— Извольте-с. Если вы уж так хотите, то души своей хотя я перед вами и
не открою, а на вопрос
отвечу другим вопросом: если б вам, с одной стороны, предложили жить в сытости и довольстве, но с условием, чтоб вы
не выходили из дома терпимости, а с другой стороны, предложили бы жить в нужде и
не иметь постоянного ночлега, но все-таки оставаться на воле, — что бы вы выбрали?
Отвечайте, сударь, прямо;
не увертывайтесь, а прямо говорите: что бы вы выбрали, сытный ли дом терпимости или голодную свободу?
"Ну и
отвечаешь;
отвечаешь, конечно, в таком смысле, чтобы самому себя лицом в грязь
не ударить и аттестат себе хороший получить.
— Нет,
не за делом, —
ответил я, — а именно"так".
— Нет, так… Я уж ему
ответила. Умнее матери хочет быть… Однако это еще бабушка надвое сказала… да! А впрочем, и я хороша; тебя прошу
не говорить об нем, а сама твержу:"Коронат да Коронат!"Будем-ка лучше об себе говорить. Вот я сперва закуску велю подать, а потом и поговорим; да и наши, того гляди, подъедут. И преприятно денек вместе проведем!
— Вот уж
не двусмысленный! Напротив того, я даже слишком ясно
ответила, что никаких перемещений
не хочу…
не то что"
не желаю", а именно"
не хочу"!
Не хочу,
не хочу и
не хочу!
— Как христианка и как мать…
не могу, мой друг! —
отвечала она, постукивая в такт ножкой с тою неумолимо-наглою непреклонностью, которая составляет удел глупца, сознающего себя силой.
Я остановился вовремя. Но она, должно быть, сама заметила, что
отвечала мне
не «по-родственному», и потому поспешила прибавить...
—
Не знаю, —
отвечает, в свою очередь, Тебеньков, — но думаю, что чистоплотность
не лишнее качество… даже в юродствующем!
— Ты паскудник! ты этого
не понимаешь! —
отвечает Плешивцев, — ты всюду со своей арифметикой лезешь, из всего сухую формулу хочешь сделать, а для меня совсем другое важно. Для тебя животворящий принцип — палка! а для меня этого мало. И палка, сударь, нема, коли в ней любви действо
не проявляется!
— Гниль! что же это за слово, однако ж! Третий раз ты его повторяешь, а ведь, собственно говоря, это совсем
не ответ, а простой восклицательный знак! Ты оставь метафоры и
отвечай прямо: имел ли германский рейхстаг основание
не признавать за Тейтчем право любить свое отечество!
— Но ведь это логически выходит из всех твоих заявлений! Подумай только: тебя спрашивают, имеет ли право француз любить свое отечество? а ты
отвечаешь:"Нет,
не имеет, потому что он приобрел привычку анализировать свои чувства, развешивать их на унцы и граны; а вот чебоксарец — тот имеет, потому что он ничего
не анализирует, а просто идет в огонь и в воду!"Стало быть, по-твоему, для патриотизма нет лучшего помещения, как невежественный и полудикий чебоксарец, который и границ-то своего отечества
не знает!
— Позволь на этот раз несколько видоизменить формулу моего положения и
ответить на твой вопрос так: я
не знаю, должныли сербы и болгары любить Турецкую империю, но я знаю, что Турецкая империя имеет правозаставить болгар и сербов любить себя. И она делает это, то есть заставляетнастолько, насколько позволяет ей собственная состоятельность.