Неточные совпадения
Я от души уважаю искренность, но
не люблю костров и пыток, которыми
она сопровождается, в товариществе с тупоумием.
Есть много постников, которые охотно держат пост, сопровождающийся постною стерляжьей ухою, но которые, наверное, совсем
не так ретиво пропагандировали бы теорию умерщвления плоти, если б
она осуществлялась для них в форме ржаного хлеба, приправленного лебедой.
Он
не имеет надежной крепости, из которой мог бы делать набеги на бунтующую плоть;
не имеет и укромной лазейки, из которой мог бы послать «бодрому духу» справедливый укор, что вот как ни дрянна и ни немощна плоть, а все-таки почему-нибудь да берет же
она над тобою, «бодрым духом», верх.
С изменением обстановки, с вторжением в
нее нового элемента, смягчающие свойства бессознательности истираются с поразительною быстротой, и услуги, доставляемые
ею, делаются
не только ничтожными, но и прямо назойливыми, почти омерзительными.
Тут была простая мораль «пур ле жанс», которую ни один делец обуздания никогда
не считает для себя обязательною и в которой всегда имеется достаточно широкая дверь, чтобы выйти из области азбучных афоризмов самому и вывести из
нее своих присных.
Он
не понимает, что причину поразившей его смуты составляет особенная,
не имеющая ничего общего с жизнью теория, которую сочинители
ее, нимало
не скрываясь, называют моралью «пур ле жанс» и которую он, простец, принял за нечто вполне серьезное.
Вот вероятный практический результат, к которому в конце концов должен прийти самый выносливый из простецов при первом жизненном уколе. Ясно, что бессознательность, которая дотоле примиряла его с жизнью, уже
не дает ему в настоящем случае никаких разрешений, а только вносит элемент раздражения в непроницаемый хаос понятий, составляющий основу всего его существования.
Она не примиряет, а приводит к отчаянию.
Ужели зрелища этого бессильного отчаяния
не достаточно, чтоб всмотреться несколько пристальнее в эту спутанную жизнь? чтоб спросить себя: «Что же, наконец, скомкало и спутало
ее? что сделало этого человека так глубоко неспособным к какому-либо противодействию? что поставило его в тупик перед самым простым явлением, потому только, что это простое явление вышло из размеров рутинной колеи?»
Допустим, однако ж, что жизнь какого-нибудь простеца
не настолько интересна, чтоб вникать в
нее и сожалеть о
ней. Ведь простец — это незаметная тля, которую высший организм ежемгновенно давит ногой, даже
не сознавая, что он что-нибудь давит! Пусть так! Пусть гибнет простец жертвою недоумений! Пусть осуществляется на нем великий закон борьбы за существование, в силу которого крепкий приобретает еще большую крепость, а слабый без разговоров отметается за пределы жизни!
Дорога от М. до Р. идет семьдесят верст проселком. Дорога тряска и мучительна; лошади сморены, еле живы; тарантас сколочен на живую нитку; на половине дороги надо часа три кормить. Но на этот раз дорога была для меня поучительна. Сколько раз проезжал я по
ней, и никогда ничто
не поражало меня: дорога как дорога, и лесом идет, и перелесками, и полями, и болотами. Но вот лет десять, как я
не был на родине,
не был с тех пор, как помещики взяли в руки гитары и запели...
Ни он лошадь
не задергает, ни он лишний раз кнутом
ее не хлестнет — право-ну!
— Нет, выгода должна быть, только птицы совсем ноне
не стало. А ежели и есть птица, так некормна, проестлива. Как ты
ее со двора-то у мужичка кости да кожа возьмешь — начни-ка
ее кормить,
она самоё себя съест.
Теперь, когда политическая экономия перешла в руки мужиков, самое название индейки грозит сделаться достоянием истории. «Индейка, — объявляет мужик прямо, — птица проестливая, дворянская, мужику кормить
ее не из чего».
— Немец — он умный. Он из пятиалтынного норовит целковых наделать. Ну, и знает тоже. Землю-то он сперва пальцем поковыряет да на языке попробует, каков у
ней скус. А мы до этого
не дошли… Просты.
Нет, мы
не просты. Ямщик соврал.
Не прост тот народ, который к простоте относится с такою язвительностью, который так решительно бичует
ее!
А как выпустили из ямы-то,
она уж его и
не приняла!
Говорят, что он соблазнил жену своего хозяина и вместе с
нею обокрал последнего, что он судился за это и даже был оставлен в подозрении; но это
не мешает ему быть одним из местных воротил и водить компанию с становым и тузами-капиталистами, которых в Л. довольно много.
Несмотря на все усилия выработать из
нее бюрократию,
она ни под каким видом
не хочет сделаться
ею.
Он облюбует и натравит свою жертву издалека, почти
не прикасаясь к
ней и строго стараясь держаться в стороне, в качестве благородного свидетеля.
Ведь пошлость
не всегда ограничивается одним тем, что оскорбляет здравый человеческий смысл; в большинстве случаев
она вызывает, кроме того, и очень резкие поползновения к прозелитизму.
Как сложились эти приметы и толкования — этого
она, конечно,
не объяснит, да
ей и
не нужно объяснений, ибо необъяснимость
не только
не подрывает
ее кодекса, но даже еще больше удостоверяет в его непреложности.
И ежели
она встречает отказ или сомнение, то это нимало
не заставляет
ее вдуматься в свои требования, но только возбуждает удивление.
И вот наступает момент, когда
она приступает уже настоятельно и,
не стесняясь формальностями, прямо объявляет свою сентенцию.
— Но почему же они предприняли именно
ее, а
не другую какую игру, и предприняли именно в такой момент, когда меня завидели? Позвольте спросить-с?
Вообще, с первого же взгляда можно было заключить, что это человек, устроивающий свою карьеру и считающий себя еще далеко
не в конце
ее, хотя, с другой стороны, заметное развитие брюшной полости уже свидетельствовало о рождающейся наклонности к сибаритству.
Не потому должен быть наказан преступник, что этого требует безопасность общества или величие закона, но потому, что об этом вопиет сама злая воля, служащая источником содеянного преступления.
Она сама настаивает на необходимости наказания, ибо в противном случае
она не совершила бы всегоестественного круга, который обязывается совершить!
Я никогда
не была озабочена насчет твоего будущего: я знаю, что ты у меня умница. Поэтому меня
не только
не удивило, но даже обрадовало, что ты такою твердою и верною рукой сумел начертить себе цель для предстоящих стремлений. Сохрани эту твердость, мой друг! сохрани
ее навсегда! Ибо жизнь без сего светоча — все равно что утлая ладья без кормила и весла, несомая в бурную ночь по волнам океана au gre des vents. [по воле ветров (франц.)]
Даже братец Григорий Николаич, который, как ты знаешь, сам этой воли желал, доколе
она не пришла, — и тот теперь смирился и говорит:"je crois que le knout ferait bien mieux leurs affaires!"[думаю, им куда лучше бы кнут! (франц.)]
Теперь моя черновая работа кончена, и план будущих действий составлен. Этот план ясен и может быть выражен в двух словах: строгость и снисхождение! Прежде всего — душа преступника! Произвести в
ней спасительное движение и посредством него прийти к раскрытию истины — вот цель! Затем — в поход! но
не против злоумышленников, милая маменька, а против бедных, неопытных заблуждающихся! Мне кажется, что это именно тот настоящий тон, на котором можно разыграть какую угодно пьесу…
Но какие это люди, милая маменька! сколько бы они могли принести пользы отечеству, если б
не заблуждались! Какие величественные замыслы! Какие грандиозные задачи! Люди, которые, по всей справедливости, могли бы претендовать на титул благодетелей человечества, — эти люди
не имеют теперь впереди ничего, кроме справедливой кары закона! И они подвергнутся
ей, этой каре (в этом я могу служить вам порукою)… подвергнутся, потому что заблуждались!
Милая маменька! как хотите, а тут есть доля правды! Особенно насчет ратников — ведь это даже факт, что наш бывший предводитель такими сапогами их снабдил, что они, пройдя тридцать верст, очутились босы! Быть может, слова:"жрете Ваалу"слишком уже смелы, но
не знаю, как вам, а мне эта смелость нравится! В
ней есть что-то рыцарское…
Какая плодотворная мысль, если бы в
ней не скрывался червь заблуждения!
Но, начертав себе эту ligne de conduite, [линию поведения (франц.)] я, к сожалению, сам
не удержался на
ней. Я был усерден и предан более, нежели требовалось…
Я
не могу передать вам в настоящем письме всех подробностей этой печальной истории: до такой степени
она подавляет меня!
Сказывал старый камердинер его, Платон, что у покойного старая пассия в Москве жила и от оной, будто бы, дети, но
она, по закону, никакого притязания к имению покойного иметь
не может, мы же, по христианскому обычаю, от всего сердца грех
ей прощаем и даже
не желаем знать, какой от этого греха плод был!
— Ей-богу, Осип Иваныч, у нас
не бьют!
И даже
не знает бессмысленная чернь, куда исчезает
ее трудовой хлеб и кого он будет питать…
— Воспитание, Осип Иваныч,
не такое мы получили, чтоб об материальных интересах заботиться. Я вот по-латыни прежде хорошо знал, да, жаль, и
ее позабыл. А кабы
не позабыл, тоже утешался бы теперь!
— То-то. В деревне ведь тоже пить-есть надо. Земля есть, да
ее не укусишь. А в Петербурге все-таки что-нибудь добудешь. А ты
не обидься, что я тебя спрошу: кончать, что ли, с вотчиной-то хочешь?
— Настоящая цена — христианская цена. Чтоб ни мне, ни тебе — никому
не обидно; вот какая это цена! У тебя какая земля! И тебе
она не нужна, и мне
не нужна! Вот по этому самому мачтабу и прикладывай, чего
она стоит!
— И земля
не бессудная, и резону
не платить нет, а только ведь и деньга защитника любит. Нет у
нее радетеля —
она промеж пальцев прошла! есть радетель —
она и сама собой в кармане запутается. Ну, положим, рассрочил ты крестьянам уплату на десять лет… примерно, хоть по полторы тысячи в год…
— Был предводителем, а нынче он, как и прочие, на бога да на каменный уголь надежду имеет. Сколь прежде был лют, столь нынче смирен. Собираются с обеда да и обыгрывают Анну Ивановну помаленьку. Мне
не убыточно, им — рублишко на молочишко, а
ей — моцион!
— Женат, четверо детей. Жена у него, в добрый час молвить, хорошая женщина! Уж так
она мне приятна! так приятна! и покорна, и к дому радельна, словом сказать, для родителев лучше
не надо! Все здесь, со мною живут, всех у себя приютил! Потому, хоть и противник он мне, а все родительское-то сердце болит!
Не по нем, так по присным его! Кровь ведь моя! ты это подумай!
— Нет, я на этот счет с оглядкой живу. Ласкать ласкаю, а баловать — боже храни!
Не видевши-то денег,
она все лишний раз к отцу с матерью забежит, а дай
ей деньги в руки — только ты
ее и видел. Э, эх! все мы, сударь, люди, все человеки! все денежку любим! Вот помирать стану — всем распределю, ничего с собой
не унесу. Да ты что об семье-то заговорил? или сам обзавестись хочешь?
—
Не говори ты этого, сударь,
не греши! В семье ли человек или без семьи? Теперича мне хоть какую угодно принцессу предоставь — разве я
ее на мою Анну Ивановну променяю! Спаси господи! В семью-то придешь — ровно в раю очутишься! Право! Благодать, тишина, всякий при своем месте — истинный рай земной!
— Кто об твоих правах говорит! Любуйся! смотри! А главная причина: никому твоя земля
не нужна, следственно, смотри на
нее или
не смотри — краше
она от того
не будет. А другая причина: деньги у меня в столе лежат, готовы. И в Чемезово ехать
не нужно. Взял, получил — и кати без хлопот обратно в Питер!
Осип Иваныч тоже встал с дивана и по всем правилам гостеприимства взял мою руку и обеими руками крепко сжал
ее. Но в то же время он
не то печально,
не то укоризненно покачивал головой, как бы говоря:"Какие были родители и какие вышли дети!"
Им мало отнять у «разини», им нужно сократить «разиню», чтоб
она не болталась по белу свету,
не обременяла понапрасну землю.
— Ежели даже теперича срубить их, парки-то, — продолжал Лукьяныч, — так от одного молодятника через десять лет новые парки вырастут! Вон
она липка-то — робёнок еще! Купят, начнут кругом большие деревья рубить — и
ее тут же зря замнут. Потому, у него, у купца-то, ни бережи, ни жаления: он взял деньги и прочь пошел… хоть бы тот же Осип Иванов! А сруби теперича эти самые парки настоящий хозяин, да сруби жалеючи — в десять лет эта липка так выхолится, что и
не узнаешь
ее!
— Ничему я этому
не верю! — говорил он, — как будто земля под стеклянным колпаком висит, и кто-то там
ею ворочает — какие пустяки!