Неточные совпадения
Ведь и те
и другие одинаково говорят мне об «обуздании» — зачем же я буду целоваться с одним
и отворачиваться от другого из-за того только, что первый дает мне на копейку менее обуздания, нежели второй?
Допустим, однако ж, что жизнь какого-нибудь простеца не настолько интересна, чтоб вникать в нее
и сожалеть о ней.
Ведь простец — это незаметная тля, которую высший организм ежемгновенно давит ногой, даже не сознавая, что он что-нибудь давит! Пусть так! Пусть гибнет простец жертвою недоумений! Пусть осуществляется на нем великий закон борьбы за существование, в силу которого крепкий приобретает еще большую крепость, а слабый без разговоров отметается за пределы жизни!
— Да
ведь у всех на знат'
и, что покойник рукой не владел перед смертью! Весь город знает, что Маргарита Ивановна уж на другой день духовную подделала!
И писал-то отец протопоп!
— Не мути ты меня, ради Христа! Дурак да дурак! Нешто я не вижу!
И словно
ведь дьявол меня осетил!
— Ловко он тебя объехал! Однако прост
ведь и ты!
— Да… народ нынче! Да
ведь и Бакулин-то прост! ну, как-таки так? — замечает другая сибирка.
Двугривенный прояснил его мысли
и вызвал в нем те лучшие инстинкты, которые склоняют человека понимать, что бытие лучше небытия, а препровождение времени за закуской лучше, нежели препровождение времени в писании бесплодных протоколов, на которые еще бог весть каким оком взглянет Сквозник-Дмухановский (за полтинник
ведь и он во всякое время готов сделаться другом дома).
— Что же тут… ах, да! понимаю! «Остальное складывают в общую массу»… стало быть,
и ленивый,
и ретивый… да! это так!
ведь это почти что «droit au travail». [право на труд (франц.)]
Однако,
ведь с другой стороны, он, может быть, ни к чему другому
и не способен применить свой труд, кроме обделки земли!
— Все это возможно, а все-таки «странно некако». Помните, у Островского две свахи есть: сваха по дворянству
и сваха по купечеству. Вообразите себе, что сваха по дворянству вдруг начинает действовать, как сваха по купечеству, —
ведь зазорно? Так-то
и тут. Мы привыкли представлять себе землевладельца или отдыхающим, или пьющим на лугу чай, или ловящим в пруде карасей, или проводящим время в кругу любезных гостей —
и вдруг: первая соха! Неприлично-с! Не принято-с! Возмутительно-с!
— Но
ведь нынче значительное число «дворянских гнезд» попало в руки купцов, кабатчиков, лесников; стало быть,
и самые способы распоряжения земельною собственностью, силою вещей, изменили характер?
— Это так; но
ведь и кабатчики нынче стараются действовать «по-благородному». Сидят в тени, чай пьют, варенье варят, да тут же между отдыхом
и мужичков обсчитывают.
— Скажите, капитан,
ведь и у вас тут, кажется, неподалеку усадьба была?
—
И добро бы из долгогривых — все бы не так обидно! А то
ведь дворянин-с!
Ведь пошлость не всегда ограничивается одним тем, что оскорбляет здравый человеческий смысл; в большинстве случаев она вызывает, кроме того,
и очень резкие поползновения к прозелитизму.
— Гм… значит,
и я уж сделался в ваших глазах подозрительным… Скоренько! Нет, коли так, то рассказывайте. Поймите, что
ведь до сих пор вы ничего еще не сказали, кроме того, что дождь — от облаков.
— Ну, да, подслушивали. Вот это самое подслушиванием
и называется.
Ведь вы же сами сейчас сказали, что даже не успели «потрафить», как господин Парначев отворил дверь? Стало быть…
— Позвольте мне сказать! Имею ли же я, наконец, основание законные свои права отыскивать или должен молчать? Я вашему высокородию объясняю, а вы мне изволите на какую-то инстанцию указывать! Я вам объясняю, а не инстанции-с!
Ведь они всего меня лишили: сперва учительского звания, а теперь, можно сказать,
и собственного моего звания…
— Смеется… писатель! Смейтесь, батюшка, смейтесь!
И так нам никуда носу показать нельзя! Намеднись выхожу я в свой палисадник — смотрю, а на клумбах целое стадо Васюткиных гусей пасется. Ну, я его честь честью: позвал-с, показал-с. «Смотри, говорю, мерзавец! любуйся!
ведь по-настоящему в остроге сгноить за это тебя мало!»
И что ж бы, вы думали, он мне на это ответил? «От мерзавца слышу-с!» Это Васютка-то так поговаривает! ась? от кого, позвольте узнать, идеи-то эти к ним лопали?
— Однако, ежели теперь господину Парначеву сообщить ваше показание, так
ведь он, пожалуй,
и в амбицию вломиться может!
P. S. Помните ли вы Ерофеева, милая маменька? того самого Ерофеева, который к нам по праздникам из школы хаживал? Теперь он адвокат,
и представьте себе, какую штуку удрал! — взял да
и объявил себя специалистом по части скопцов! До тех пор у него совсем дел не было, а теперь от скопцов отбою нет! На днях выиграл одно дело
и получил сорок тысяч. Сорок тысяч, милая маменька!! А
ведь он даже не очень умный!
"Да поймите же вы меня, говорит:
ведь я доподлинно знаю, что ничего этого нет, а между тем вот сижу с вами
и четки перебираю!"Так это нас с сестрицей офраппировало, что мы сейчас же за отцом Федором гонца послали.
Когда я докладывал об этом моему генералу, то даже он не мог воздержаться от благосклонной улыбки."А
ведь это похоже на дело, мой друг!" — сказал он, обращаясь ко мне. На что я весело ответил:"Всякое заблуждение, ваше превосходительство, имеет крупицу правды, но правды преждевременной, которая по этой причине
и именуется заблуждением". Ответ этот так понравился генералу, что он эту же мысль не раз после того в Английском клубе от себя повторял.
— Это хорошо, что учителям потрафляешь. В науку пошел — надо потрафлять. Иной раз
и занапрасно учитель побьет, а ты ему:"Покорно, мол, благодарю, Август Карлыч!"
Ведь немцы поди у вас?
— Какие дела! всех дел не переделаешь! Для делов дельцы есть — ну,
и пускай их, с богом, бегают! Господи! сколько годов, сколько годов-то прошло! Голова-то у тебя
ведь почесть белая! Чай, в город-то в родной въехали, так диву дались!
— Хорошо-то хорошо… да
ведь и прежде…
— А то
и хорошо, что вольному воля! Прежде насчет всего запрет был, а нынче — воля! А впрочем, доложу вам, умному человеку на этот счет все едино: что запрет, что воля. Когда запрет был — у умного человека на предмет запрета выдумка была; воля пришла — у него на предмет этой самой воли выдумка готова! Умный человек никогда без хлеба не оставался. А что касается до прочих, так
ведь и для них все равно. Только навыворот… ха-ха!
—
И земля не бессудная,
и резону не платить нет, а только
ведь и деньга защитника любит. Нет у нее радетеля — она промеж пальцев прошла! есть радетель — она
и сама собой в кармане запутается. Ну, положим, рассрочил ты крестьянам уплату на десять лет… примерно, хоть по полторы тысячи в год…
— Да
ведь у них
и взаправду скот выпал — неужто ты их зорить будешь!
— Да
ведь на грех мастера нет. Толковал он мне много, да мудрено что-то. Я ему говорю:"Вот рубль — желаю на него пятнадцать копеечек получить". А он мне:"Зачем твой рубль? Твой рубль только для прилику, а ты просто задаром еще другой такой рубль получишь!"Ну, я
и поусомнился. Сибирь, думаю. Вот сын у меня, Николай Осипыч, — тот сразу эту механику понял!
— Женат, четверо детей. Жена у него, в добрый час молвить, хорошая женщина! Уж так она мне приятна! так приятна!
и покорна,
и к дому радельна, словом сказать, для родителев лучше не надо! Все здесь, со мною живут, всех у себя приютил! Потому, хоть
и противник он мне, а все родительское-то сердце болит! Не по нем, так по присным его! Кровь
ведь моя! ты это подумай!
— Позвольте, Осип Иваныч!
ведь если так рассуждать, то, пожалуй, кандауровский-то барин
и хорошо сделал, что в Петербург бежал! Один бежит, другой бежит…
— Да не обидел ли я тебя тем, что насчет чтениев-то спроста сказал? — продолжал он, стараясь сообщить своему голосу особенно простодушный тон, — так
ведь у нас, стариков, уж обычай такой: не все по головке гладим, а иной раз
и против шерсти причесать вздумаем! Не погневайся!
Ведь сам же он,
и даже не без самодовольства, говорил давеча, что по всему округу сеть разостлал? Стало быть, он кого-нибудь в эту сеть ловит? кого ловит? не таких ли же представителей принципа собственности, как
и он сам? Воля ваша, а есть тут нечто сомнительное!
Мне начинает казаться, что на меня со всех сторон устремлены подозрительные взоры, что в голове человека, с которым я имею дело, сама собою созревает мысль:"А
ведь он меня хочет надуть!"
И кто же может поручиться, что
и в моей голове не зреет та же мысль? не думаю ли
и я с своей стороны:"А
ведь он меня хочет надуть!"
Чужой лес показывают
и тут же, смеючись, говорят:"Да вы бы, сударь, с планом проверили!
ведь это дело не шуточное: на ве-ек!"А я-то так
и надрываюсь:"Да что вы! да помилуйте! да неужто ж вы предполагаете! да я! да вы!"
и т. д.
Но
ведь для этого надобно жить в Чемезове, надобно беспокоиться, разговаривать, хлопать по рукам, запрашивать, уступать… А главное, жить тут, жить с чистым сердцем, на глазах у всевозможных сердцеведцев, официальных
и партикулярных, которыми кишит современная русская провинция! Вот что страшит. Еще в Петербурге до меня доходили, через разных приезжих из провинции, слухи об этих новоявленных сердцеведцах.
Конечно, он не настоящий, то есть не официальный сердцеведец, он только «подспорье»… но
ведь и с подспорьем нынче шутить нельзя!
— Постой, Федор Никитич! — вмешивается Лукьяныч, — ты
ведь не для себя торговаться пришел! Зачем же ты наш лес хаишь! А ты похвали! Может, от твоего-то слова, где
и нет лесу — он вырастет!
— Ишь
ведь! — вдруг отозвался Лукьяныч, озирая глазами высь
и отирая платком пот, выступивший на лбу.
— Христос с вами! Да вы слыхали ли про Бородавкина-то! Он
ведь два раза невинно падшим объявлялся! Два раза в остроге сидел
и всякий раз чист выходил! На-тко! нашли кого обмануть! Да его
и пунштом-то для того только поят, чтобы он не слишком уж лют был!
Опять
и то скажу: я
ведь всякою операцией орудую,
и сало покупаю,
и масло постное, всякий, значит, товар.
Да
ведь и тут опять: отчего эти самые куши до нас доходят?
—
Ведь не одну он ее отпустил, а с родителем. Да ему-то, признаться, в хорошую-то компанию
и войти покуда нельзя.
— Да все то же. Вино мы с ним очень достаточно любим. Да не зайдете ли к нам, сударь: я здесь, в Европейской гостинице, поблизности, живу. Марью Потапьевну увидите; она же который день ко мне пристает: покажь да покажь ей господина Тургенева. А он, слышь, за границей. Ну, да
ведь и вы писатель — все одно, значит. Э-эх! загоняла меня совсем молодая сношенька! Вот к французу послала, прическу новомодную сделать велела, а сама с «калегвардами» разговаривать осталась.
— Да, сударь, всякому люду к нам теперь ходит множество. Ко мне — отцы, народ деловой, а к Марье Потапьевне — сынки наведываются. Да
ведь и то сказать: с молодыми-то молодой поваднее, нечем со стариками. Смеху у них там… ну, а иной
и глаза таращит — бабенке-то
и лестно, будто как по ней калегвардское сердце сохнет! Народ военный, свежий, саблями побрякивает — а время-то, между тем, идет да идет. Бывают
и штатские, да всё такие же румяные да пшеничные — заодно я их всех «калегвардами» прозвал.
— Не без того.
Ведь у вас, в Питере, насчет женского-то полу утеснительно; офицерства да чиновничества пропасть заведено, а провизии про них не припасено. Следственно, они
и гогочут, эти самые «калегварды». Так идем, что ли, к нам?
— Стало быть, перепустили маленько. А вы, господа, не всё зараз. Посрамословьте малость, да
и на завтра что-нибудь оставьте! Дней-то
ведь впереди много у бога!
"А что, не пройтись ли
и мне насчет"Происшествия в Абруццских горах"? — пришло мне на ум. — Правда, я там никогда не бывал, но
ведь и они тоже, наверное, не бывали… Следственно…"