Неточные совпадения
Ежели нужно
только „подождать“, то отчего же не „подождать“?» Все это до того резонно, что так и кажется, будто кто-то стоит и подталкивает сзади: подожди
да подожди!
— Сибирян-то? Задаром взял. Десятин с тысячу места здесь будет,
только все лоскутками: в одном месте клочок, в другом клочок. Ну, Павел Павлыч и видит, что возжаться тут не из чего. Взял
да на круг по двадцать рублей десятину и продал. Ан одна усадьба кирпичом того стоит. Леску тоже немало, покосы!
— Истинно. Прежде всё русским сдавали,
да, слышь, безо времени рыбу стали ловить, — ну, и выловили всё. Прежде какие лещи водились, а нынче
только щурята
да голавль. Ну, и отдали Иван Карлычу.
— Нет, выгода должна быть,
только птицы совсем ноне не стало. А ежели и есть птица, так некормна, проестлива. Как ты ее со двора-то у мужичка кости
да кожа возьмешь — начни-ка ее кормить, она самоё себя съест.
— Нет,
да ты вообрази! Продал он Семену Архипычу партию семени, а Семен-то Архипыч сдуру и деньги ему отдал. Стали потом сортировать, ан семя-то
только сверху чистое, а внизу-то все с песком, все с песком!
— Сколько смеху у нас тут было — и не приведи господи! Слушай, что еще дальше будет. Вот
только немец сначала будто не понял,
да вдруг как рявкнет: «Вор ты!» — говорит. А наш ему: «Ладно, говорит; ты, немец, обезьяну, говорят, выдумал, а я, русский, в одну минуту всю твою выдумку опроверг!»
— Нет, ты бы на немца-то посмотрел, какая у него в ту пору рожа была! И испугался-то, и не верит-то, и за карман-то хватается — смехота,
да и
только!
—
Да уж будьте покойны! Вот как: теперича в Москву приедем — и не беспокойтесь! Я все сам… я сам все сделаю! Вы
только в субботу придите пораньше. Не пробьет двенадцати, а уж дом…
Да и не
только не погиб, но даже встал на страже, встал бескорыстно, памятуя и зная, что ремесло стража общественной безопасности вознаграждается у нас больше пинками, нежели кредитными рублями.
— В Москве, сударь! в яме за долги года с два высидел, а теперь у нотариуса в писцах, в самых, знаете, маленьких… десять рублей в месяц жалованья получает.
Да и какое уж его писанье! и перо-то он не в чернильницу, а больше в рот себе сует. Из-за того
только и держат, что предводителем был, так купцы на него смотреть ходят. Ну, иной смотрит-смотрит, а между прочим — и актец совершит.
— Нет, так, по своей охоте ратуем. А впрочем, и то сказать, горевые мы ратники! Вот кабы тузы-то наши козырные живы были — ну, и нам бы поповаднее было заодно с ними помериться.
Да от них, вишь,
только могилки остались, а нам-то, мелкоте, не очень и доверяют нынешние правители-то!
Как сложились эти приметы и толкования — этого она, конечно, не объяснит,
да ей и не нужно объяснений, ибо необъяснимость не
только не подрывает ее кодекса, но даже еще больше удостоверяет в его непреложности.
—
Да, но, с точки зрения общественной безопасности, этого факта все-таки недостаточно. Повторяю: из рассказа вашего я вижу
только одно, что вы подслушивали…
— Нечего, сударь, прежнего жалеть! Надо дело говорить: ничего в «прежнем» хорошего не было! Я и старик, а не жалею.
Только вонь и грязь была. А этого добра, коли кому приятно, и нынче вдоволь достать можно. Поезжай в"Пешую слободу"
да и живи там в навозе!
— Я-то сержусь! Я уж который год и не знаю, что за «сердце» такое на свете есть! На мужичка сердиться! И-и!
да от кого же я и пользу имею, как не от мужичка! Я вот
только тебе по-христианскому говорю: не вяжись ты с мужиком! не твое это дело! Предоставь мне с мужика получать! уж я своего не упущу, всё до копейки выберу!
— И скот скупать хорошо, коли ко времю. Вот в марте кормы-то повыберутся,
да и недоимки понуждать начнут — тут
только не плошай! За бесценок целые табуны покупаем
да на винокуренных заводах на барду ставим! Хороший барыш бывает.
—
Да ведь на грех мастера нет. Толковал он мне много,
да мудрено что-то. Я ему говорю:"Вот рубль — желаю на него пятнадцать копеечек получить". А он мне:"Зачем твой рубль? Твой рубль
только для прилику, а ты просто задаром еще другой такой рубль получишь!"Ну, я и поусомнился. Сибирь, думаю. Вот сын у меня, Николай Осипыч, — тот сразу эту механику понял!
— Сынов двое,
да дочь еще за полковника выдана. Хороший человек, настоящий. Не пьет;
только одну рюмку перед обедом. Бережлив тоже. Живут хорошо, с деньгами.
— Нет, я на этот счет с оглядкой живу. Ласкать ласкаю, а баловать — боже храни! Не видевши-то денег, она все лишний раз к отцу с матерью забежит, а дай ей деньги в руки —
только ты ее и видел. Э, эх! все мы, сударь, люди, все человеки! все денежку любим! Вот помирать стану — всем распределю, ничего с собой не унесу.
Да ты что об семье-то заговорил? или сам обзавестись хочешь?
Лукьяныч выехал за мной в одноколке, на одной лошади. На вопрос, неужто не нашлось попросторнее экипажа, старик ответил, что экипажей много,
да в лом их лучше отдать, а лошадь одна
только и осталась, прочие же «кои пали, а кои так изничтожились».
Когда я покупаю и продавец, по осмотре предмета покупки, начинает уверять меня, что все виденное мною ничто в сравнении с тем, что я, с божьею помощью, впереди увижу, то я не
только не вступаю с ним в спор, не
только не уличаю его во лжи, но, напротив того, начинаю восклицать:"
Да помилуйте!
да неужели же я не понимаю!"и т. д.
— Тут одного гвоздья сколько! — восторгался Лукьяныч, бесстрашно водя меня по опустелым комнатам. — Кирпичу, изразцу, заслонок — страсть! Опять же и дерево!
только нижние венцы подгнили
да балки поперечные сопрели, а прочее — хоть опять сейчас в дело! Сейчас взял, балки переменил, верхнюю половину дома вывесил, нижние венцы подрубил — и опять ему веку не будет, дому-то!
И вдруг весь этот либерализм исчез! Исправник «подтягивает», частный пристав обыскивает и гогочет от внутреннего просветления. Все поверили, что земля под стеклянным колпаком висит, все уверовали в"чудеса кровопускания",
да не
только сами уверовали, но хотят, чтоб и другие тому же верили, чтобы ни в ком не осталось ни тени прежнего либерализма.
— Здешний, из Долгинихи, Федор Никитин Чурилин. А Зайцем прозван оттого, что он на всяком месте словно бы из-под куста выпрыгнул. Где его и не ждешь, а он тут. Крестьянством не занимается, а
только маклерит. Чуть где прослышит, что в разделку пошло — ему уж и не сидится. С неделю места есть, как он около нас кружит,
да я все молчал. Сам, думаю, придет — ан вот и пришел.
— Христос с вами!
Да вы слыхали ли про Бородавкина-то! Он ведь два раза невинно падшим объявлялся! Два раза в остроге сидел и всякий раз чист выходил! На-тко! нашли кого обмануть!
Да его и пунштом-то для того
только поят, чтобы он не слишком уж лют был!
Да, это было оно, это было «потрясение», и вот эти люди, которые так охотно бледнеют при произнесении самого невинного из заклейменных преданием"страшных слов", — эти люди, говорю я, по-видимому, даже и не подозревают, что рядом с ними, чуть ли не ими самими, каждый час, каждую минуту, производится самое действительное из всех потрясений, какое
только может придумать человеческая злонамеренность!
Только сапоги навыпуск обличают русского человека,
да и то, быть может, он сохранил их потому, что видел такие же у какого-нибудь знакомого кирасира.
— В стары годы охоч был. А впрочем, скажу прямо: и молод был — никогда этих соусСв
да труфелей не любил. По-моему, коли-ежели все как следует, налицо, так труфель тут
только препятствует.
— Я, сударыня, настоящий разговор веду. Я натуральные виды люблю, которые, значит, от бога так созданы. А что создано, то все на потребу, и никакой в том гнусности или разврату нет, кроме того, что говорить об том приятно. Вот им, «калегвардам», натуральный вид противен — это точно. Для них главное дело, чтобы выверт был,
да погнуснее чтобы… Настоящего бы ничего, а
только бы подлость одна!
— Дворянин-с! — продолжал восклицать между тем генерал. — Знаешь ли ты, чем это пахнет! Яд, сударь! возмущение! Ты вот сидишь
да с попадьей целуешься; «доброчинно»
да «душепагубно» — и откуда
только ты эти слова берешь! Чем бы вразумить
да пристыдить, а он лукошко в руку
да с попадейкой в лес по грибы!
— Да-с, любезнейший родитель! Не могу похвалить ваши порядки! не могу-с! Пошел в сад — ни души! на скотном — ни души! на конном — хоть шаром покати! Одного
только ракалью и нашел — спит брюхом кверху! И надобно было видеть, как негодяй изумился, когда я ему объяснил, что он нанят не для спанья, а для работы! Да-с! нельзя похвалить-с! нельзя-с!
—
Да, и я уж заметил. Давеча бегал — нигде ни одной души не нашел. Один
только мерзавец сыскался,
да и тот вверх брюхом дрыхнет!
— Лучше не лучше,
только прежде мы об своих качествах-то помалчивали
да потихоньку их прикапливали.
— Каяться, как не каяться,
да потому
только и кается, что выдумка его не удалась. А кабы удалась, так и он бы теперь пироги с начинкой ел.
— Хрисанф Петрович господин Полушкин-с? —
Да у Бакланихи, у Дарьи Ивановны, приказчиком был — неужто ж не помните! Он еще при муже именьем-то управлял, а после, как муж-то помер, сластить ее стал.
Только до денег очень жаден. Сначала тихонько поворовывал, а после и нахалом брать зачал. А обравши, бросил ее. Нынче усадьбу у Коробейникова, у Петра Ивановича, на Вопле на реке, купил, живет себе помещиком
да лесами торгует.
— Ну,
да представь, однако! Все
только палка
да палка — это даже безнравственно! Должноже когда-нибудь это кончиться! Что ж будет, если палку, наконец, сократят?
По выходе же из церкви Софрону Матвеичу поклонится разве редкий аматёр добродетелей (
да и то, может быть, в том расчете, что у него все-таки кубышка водится), а Хрисашке всепоклонятся,
да не просто поклонятся, а со страхом и трепетом; ибо в руках у Хрисашки хлеб всех,всей этой чающей и не могущей наесться досыта братии, а в руках у Софрона Матвеича —
только собственная его кубышка.
Нет, ты не жил, а
только уберегался от жизни
да поученья себе читал.
Да, Хрисашка еще слишком добр, что он
только поглядывает на твою кубышку, а не отнимает ее. Если б он захотел, он взял бы у тебя всё: и кубышку, и Маремьяну Маревну на придачу. Хрисашка! воспрянь — чего ты робеешь! Воспрянь — и плюнь в самую лохань этому идеологу кубышки! Воспрянь — и бери у него все: и жену его, и вола его, и осла его — и пусть хоть однажды в жизни он будет приведен в необходимость представить себе,что у него своегоили ничего, или очень мало!
Сгрубил, что ли, он попу,
только поп обиделся,
да, не будь прост, и науськал на него мужиков.
— А был тут помещик… вроде как полоумненький. Женился он на ней, ну, и выманила она у него векселей,
да из дому и выгнала. Умер ли, жив ли он теперь — неизвестно,
только она вдовой числится. И кто
только в этой усадьбе не отдыхал — и стар и млад! Теперь на попа сказывают…
— Стой…
да ты не загадывай вперед… экой ты, братец, непостоянной! Едем мы, это, городом, а я тоже парень бывалый, про кутузку-то слыхивал. Подъехали к постоялому, я ее, значит, за ручку, высаживаю… жду… И вдруг, братец ты мой, какую перемену слышу!"А что, говорит, Иван, я здесь
только ночь переночую, а завтра опять к себе в усадьбу — доставил бы ты меня!"
— Сахарница-то сахарница, а уж выжига какая — не приведи бог! — обратился ко мне Софрон Матвеич. — Ты
только погости у ней — не выскочишь! Все одно что в Москве на Дербеновке: там у тебя бумажник оберут, а она тебя напоит
да вексель подсунет!
—
Да уж где
только эта кляуза заведется — пиши пропало. У нас до Голозадова насчет этого тихо было, а поселился он — того и смотри, не под суд, так в свидетели попадешь! У всякого, сударь, свое дело есть, у него у одного нет; вот он и рассчитывает:"Я, мол, на гулянках-то так его доеду, что он последнее отдаст, отвяжись
только!"
— Здешний житель — как не знать!
Да не слишком ли шибко завертелось оно у вас, колесо-то это? Вам
только бы сбыть товар, а про то, что другому, за свои деньги, тоже в сапогах ходить хочется, вы и забыли совсем! Сказал бы я тебе одно слово,
да боюсь, не обидно ли оно для тебя будет!
— И представьте,
только тем и попользовался, что хронометр
да две пары платья получил!
— Помилуйте! что вы!
да я на том стою! В"нашей уважаемой газете"я
только об этом и пишу!
— Как вам сказать… он у нас мировым судьей служит.
Да он здесь, с нами же едет,
только во втором классе. Почуяла кошка, чье мясо съела, — предупредить грозу хочет!
Да н'ишто ему: спеши! поспешай! мы свое дело сделаем!
Так что однажды, когда два дурака, из породы умеренных либералов (то есть два такие дурака, о которых даже пословица говорит: «Два дурака съедутся — инно лошади одуреют»), при мне вели между собой одушевленный обмен мыслей о том, следует ли или не следует принять за благоприятный признак для судебной реформы то обстоятельство, что тайный советник Проказников не получил к празднику никакой награды, то один из них, видя, что и я горю нетерпением посодействовать разрешению этого вопроса, просто-напросто сказал мне: «Mon cher! ты можешь
только запутать, помешать, но не разрешить!» И я не
только не обиделся этим, но простодушно ответил: «
Да, я могу
только запутать, а не разрешить!» — и скромно удалился, оставив дураков переливать из пустого в порожнее на всей их воле…