Неточные совпадения
Что бы разум и сердце произвести ни захотели,
тебе оно, о! сочувственник мой, посвящено да будет. Хотя мнения мои о многих вещах различествуют с твоими, но сердце твое бьет моему согласно — и
ты мой друг.
—
Ты, конечно, раскольник,
что пашешь по воскресеньям?
Он получает плату, сыт, одет, никогда я его не секу ни плетьми, ни батожьем (о умеренный человек!), — и
ты думаешь,
что кусок хлеба и лоскут сукна
тебе дают право поступать с подобным
тебе существом, как с кубарем, и тем
ты только хвастаешь,
что не часто подсекаешь его в его вертении.
Скажу только
тебе то,
что я прилежно молился богу.
Они
тебе скажут,
что он Соловьем назван красноречия своего ради.
Знаешь ли, за
что он
тебя не любит?
Но сколь ни жестоки они были, воображение,
что я буду под стражею, столь ее тревожило,
что она только и твердила: — И я пойду с
тобою.
Мы спали и были покойны,
ты возмутил наш сон, мы бдеть не желали, ибо не над
чем.
Властитель мира, если, читая сон мой,
ты улыбнешься с насмешкою или нахмуришь чело, ведай,
что виденная мною странница отлетела от
тебя далеко и чертогов твоих гнушается.
Не обличи меня, любезный читатель, в моем воровстве; с таким условием я и
тебе сообщу,
что я подтибрил.
Признаюсь, я на руку нечист; где
что немного похожее на рассудительное увижу, то тотчас стяну; смотри,
ты не клади мыслей плохо.
Мне кажется,
что торг твой
тебе был не в убыток.
— Помню, Карп Дементьич,
что за тридцать тысяч рублей, забранных вперед,
ты тысячу пуд льну прислал должникам на раздел.
Но я за нужное не нахожу пересказывать
тебе все то,
чем надменность, ощущение власти и предубеждение к своему проницанию и учености одушевляло его витийство.
Н. Да то я знаю,
что придет по
тебе. Но вспомни,
что уже нас любить нельзя и не для
чего, разве для денег.
Ш. Приезжай завтра ввечеру;
ты увидишь,
что лгать не люблю.
Н. Ему хоть табакерочка перепадет, а
тебе в нем
что проку?
Не дивись, мой друг! на свете все колесом вертится. Сегодня умное, завтра глупое в моде. Надеюсь,
что и
ты много увидишь дурындиных. Если не женитьбою всегда они отличаются, то другим чем-либо. А без дурындиных свет не простоял бы трех дней.
Не возрыдаешь ли
ты,
что сынок твой любезный с приятною улыбкою отнимать будет имение, честь, отравлять и резать людей, не своими всегда боярскими руками, но посредством лап своих любимцев.
Единое в том
тебе утешение да будет, воспоминая,
что и сын сына твоего возлюбит отца до совершенного только возраста.
— Муж одной из вас таскается по всем скверным девкам; получив болезнь, пьет, ест и спит с
тобою же; другая же сама изволит иметь годовых, месячных, недельных, или,
чего боже упаси, ежедневных любовников.
А
ты, голубушка моя, пятнадцатилетняя девушка,
ты еще непорочна, может быть; но на лбу твоем я вижу,
что кровь твоя вся отравлена.
— А
ты, сестрица моя голубушка, с трехчетвертным своим станом в охвате,
ты изволишь издеваться,
что у сельской моей русалки брюшко на воле выросло.
— К
чему такая суровость, Аннушка, душа моя? я
тебе худого не желаю.
— Не подъезжай, пожалуй; рассказы таковые я слыхала; а коли
ты худого не мыслишь,
чего же
ты от меня хочешь?
— А на
что это
тебе, барин?
— Из сего судить можешь, Анюта,
что я не негодяй, не хочу
тебя обругать или обесчестить.
— Если, барин,
ты не шутишь, — сказала мне Анюта, — то вот
что я
тебе скажу: у меня отца нет, он умер уже года с два, есть матушка да маленькая сестра.
Если бы я знал,
что поцелуй мой
тебя оскорбит, то клянусь
тебе богом,
что бы не дерзнул на него.
Если
ты над моей Анютой
что сделал и за то даешь ей приданое, то бог
тебя накажет за твое беспутство; а денег я не возьму.
Если же
ты добрый человек и не ругаешься над бедными, то, взяв от
тебя деньги, лихие люди мало ли
что подумают.
Для
чего я
тебя не узнал лет 15 тому назад.
Не рассуждаешь
ты, о ярый вепрь,
что, опустошая землю свою победою, в завоеванной ничего не обрящешь,
тебя услаждающего.
Искоренить долженствуешь
ты все сердца,
тебя в громоносности твоей возненавидевшие; не мни убо,
что любити можно, его же бояться нудятся.
Мучитель пребудешь на памяти потомков; казниться будешь, ведая,
что мерзят
тебя новые рабы твои и от
тебя кончины твоея просят.
— Вообрази себе, — говорил мне некогда мой друг, —
что кофе, налитый в твоей чашке, и сахар, распущенный в оном, лишали покоя
тебе подобного человека,
что они были причиною превосходящих его силы трудов, причиною его слез, стенаний, казни и поругания; дерзай, жестокосердой, усладить гортань твою. — Вид прещения, сопутствовавший сему изречению, поколебнул меня до внутренности. Рука моя задрожала, и кофе пролился.
Кровавым потом доставая
Плод, кой я в пищу насадил,
С
тобою крохи разделяя,
Своей натуги не щадил.
Тебе сокровищей всех мало!
На
что ж, скажи, их недостало,
Что рубище с меня сорвал?
Дарить любимца, полна лести!
Жену, чуждающуся чести!
Иль злато богом
ты признал?
Великий муж, коварства полный,
Ханжа, и льстец, и святотать,
Един
ты в свет столь благотворный
Пример великий мог подать.
Я чту, Кромвель, в
тебе злодея,
Что, власть в руке своей имея,
Ты твердь свободы сокрушил.
Но научил
ты в род и роды,
Как могут мстить себя народы:
Ты Карла на суде казнил…
— Не все еще исчезло;
ты вооружаешь душу мою, — вещал он мне, — против скорби, дав чувствовать мне,
что бедствие мое не бесконечно…
— О, если так, барин, то спасибо
тебе; когда нас поставят в меру, то все скажем,
что мы в солдаты не хотим и
что мы вольные люди.
И стоит ли то,
что я сделал для покойного твоего отца, чтобы
ты до гроба моего меня не забывала?
—
Ты огорчаешь давно уже огорченное сердце естественною казнию, — говорил старец, — не ведал я,
что мог
тебя обидеть, не приемля на вред послужить могущего подаяния; прости мне мой грех, но дай мне, коли хочешь мне
что дать, дай,
что может мне быть полезно…
— Разве
ты думаешь,
что тот, кто употребляет сахар, заставляет вас плакать?
Я
тебе, читатель, позабыл сказать,
что парнасский судья, с которым я в Твери обедал в трактире, мне сделал подарок. Голова его над многим
чем испытывала свои силы. Сколь опыты его были удачны, коли хочешь, суди сам; а мне скажи на ушко, каково
тебе покажется. Если, читая,
тебе захочется спать, то сложи книгу и усни. Береги ее для бессонницы.
Не завидую
тебе,
что, следуя общему обычаю ласкати царям, нередко недостойным не токмо похвалы, стройным гласом воспетой, но ниже гудочного бряцания,
ты льстил похвалою в стихах Елисавете.
Самому всесильному нельзя отъять у
тебя того,
что дал.
Когда российское воинство, поражая гордых оттоманов, превысило чаяние всех, на подвиги его взирающих оком равнодушным или завистливым,
ты, призванный на торжественное благодарение богу браней, богу сил, о!
ты, в восторге души твоей к Петру взывавший над гробницею его, да приидет зрети плода своего насаждения: «Восстани, Петр, восстани»; когда очарованное
тобою ухо очаровало по чреде око, когда казалося всем,
что приспевый ко гробу Петрову, воздвигнути его желаешь, силою высшею одаренный, — тогда бы и я вещал к Ломоносову: зри, зри, и здесь твое насаждение.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Бонапарт
ты проклятый!» Потом прикрикнул на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в виде наказания, но чтобы показать,
что был ими доволен.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную,
что сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь
ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
— Андрей Иванович, помилуйте! — сказал он, взявши его за обе руки. — Какое ж оскорбление?
что ж тут оскорбительного в слове
ты?