Буллу свою начинает он жалобою на диавола, который куколь сеет во пшенице, и говорит: «Узнав, что посредством сказанного искусства многие книги и сочинения, в разных частях света, наипаче в Кельне, Майнце, Триере, Магдебурге напечатанные, содержат
в себе разные заблуждения, учения пагубные, христианскому закону враждебные, и ныне еще в некоторых местах печатаются, желая без отлагательства предварить сей ненавистной язве, всем и каждому сказанного искусства печатникам и к ним принадлежащим и всем, кто в печатном деле обращается в помянутых областях, под наказанием проклятия и денежныя пени, определяемой и взыскиваемой почтенными братиями нашими, Кельнским, Майнцким, Триерским и Магдебургским архиепископами или их наместниками в областях, их, в пользу апостольской камеры, апостольскою властию наистрожайше запрещаем, чтобы не дерзали книг, сочинений или писаний печатать или отдавать в печать без доклада вышесказанным архиепископам или наместникам и без их особливого и точного безденежно испрошенного дозволения; их же совесть обременяем, да прежде, нежели дадут таковое дозволение, назначенное к печатанию прилежно рассмотрят или чрез ученых и православных велят рассмотреть и да прилежно пекутся, чтобы не было печатано противного вере православной, безбожное и соблазн производящего».
Неточные совпадения
Но если, говорил я сам
себе, я найду кого-либо, кто намерение мое одобрит, кто ради благой цели не опорочит неудачное изображение мысли; кто состраждет со мною над бедствиями собратии своей, кто
в шествии моем меня подкрепит, — не сугубый ли плод произойдет от подъятого мною труда?..
Я зрел
себя в пространной долине, потерявшей от солнечного зноя всю приятность и пестроту зелености; не было тут источника на прохлаждение, не было древесныя сени на умерение зноя.
Я, нижайший ваш слуга, быв регистратором при разрядном архиве, имел случай употребить место мое
себе в пользу.
Вообрази
себя, мой друг, на краю гроба, не почувствуешь ли корчащий мраз, лиющийся
в твоих жилах и завременно жизнь пресекающий.
Возможно ли, говорил я сам
себе, чтоб
в наш век,
в Европе, подле столицы,
в глазах великого государя совершалося такое бесчеловечие!
[Агличане приняли
в свое покровительство ушедшего к ним
в Калкуту чиновника бенгальского, подвергшего
себя казни своим мздоимством.
— Вам покажется мудрено, — говорил сопутник мой, обращая ко мне свое слово, — чтобы человек неслужащий и
в положении, мною описанном, мог подвергнуть
себя суду уголовному.
Возможно ли, говорил я сам
себе, чтобы
в толь мягкосердое правление, каково ныне у нас, толикие производилися жестокости?
Их призови
себе в друзей.
Но обрати теперь взоры свои на
себя и на предстоящих тебе, воззри на исполнение твоих велений, и если душа твоя не содрогнется от ужаса при взоре таковом, то отыду от тебя, и чертог твой загладится навсегда
в памяти моей.
Я зрел пред
собою единого знаменитого по словесам военачальника, коего я отличными почтил знаками моего благоволения; я зрел ныне ясно, что все его отличное достоинство состояло
в том только, что он пособием был
в насыщении сладострастия своего начальника; и на оказание мужества не было ему даже случая, ибо он издали не видал неприятеля.
Лекарство со мною хотя всегда ездило
в запасе, но, по пословице: на всякого мудреца довольно простоты, — против бреду я
себя не предостерег, и оттого голова моя, приехав на почтовый стан, была хуже болвана.
Новогородцы запретили у
себя обращение чеканной монеты, введенной татарами
в обращение. —
Восходя на гору, я вообразил
себя преселенного
в древность и пришедшего, да познаю от державного божества грядущее и обрящу спокойствие моей нерешимости.
Он
себя почел высшего чина, крестьян почитал скотами, данными ему (едва не думал ли он, что власть его над ними от бога проистекает), да употребляет их
в работу по произволению.
Они у прежнего помещика были на оброке, он их посадил на пашню; отнял у них всю землю, скотину всю у них купил по цене, какую сам определил, заставил работать всю неделю на
себя, а дабы они не умирали с голоду, то кормил их на господском дворе, и то по одному разу
в день, а иным давал из милости месячину.
Он их
в суд за то не отдал, но скрыл их у
себя, объявя правительству, что они бежали; говоря, что ему прибыли не будет, если крестьянина его высекут кнутом и сошлют
в работу за злодеяние.
В деревне его была крестьянская девка, недурна
собою, сговоренная за молодого крестьянина той же деревни.
Она понравилась середнему сыну асессора, который употребил все возможное, чтобы ее привлечь к
себе в любовь; но крестьянка верна пребывала
в данном жениху ее обещании, что хотя редко
в крестьянстве случается, но возможно.
Взял с
собой обоих своих братьев и, вызвав невесту чрез постороннего мальчика на двор, потащил ее
в клеть, зажав ей рот.
Если нынешнего века скосырь, привлекший должное на
себя презрение, восхочет оное на мне отомстить и, встретясь со мною
в уединенном месте, вынув шпагу, сделает на меня нападение, да лишит меня жизни или, по крайней мере, да уязвит меня, — виновен ли я буду, если, извлекши мой меч на защищение мое, я избавлю общество от тревожащего спокойствие его члена?
Земледелие умрет, орудия его сокрушатся, нива запустеет и бесплодным порастет злаком; поселяне, не имея над
собою власти, скитаться будут
в лености, тунеядстве и разыдутся.
Для сего намерения позвал меня к
себе поутру
в случившийся тогда праздник.
Какия же ради вины обуздывает он свои хотения? почто поставляет над
собою власть? почто, беспределен
в исполнении своея воли, послушания чертою оную ограничивает?
Сим способом нажив
себе несколько тысяч, она с честию изъялась из презрительного общества сводень и начала
в рост отдавать деньги, своим и чужим бесстыдством нажитые.
Пред ним стояли два юноши, возраста почти равного, единым годом во времени рождения, но не
в шествии разума и сердца они разнствовали между
собою.
Я получил мать вашу
себе в супруги.
Но ныне спокоен остаюся, отлучая вас от
себя; разум прям, сердце ваше крепко, и я живу
в нем.
Если почувствуешь отвращение к яствам и болезнь постучится у дверей, воспряни тогда от одра твоего, на нем же лелеешь чувства твои, приведи уснувшие члены твои
в действие упражнением и почувствуешь мгновенное сил обновление; воздержи
себя от пищи, нужной во здравии, и глад сделает пищу твою сладкою, огорчавшую от сытости.
Не дерзай никогда исполнять обычая
в предосуждение закона. Закон, каков ни худ, есть связь общества. И если бы сам государь велел тебе нарушить закон, не повинуйся ему, ибо он заблуждает
себе и обществу во вред. Да уничтожит закон, яко же нарушение оного повелевает, тогда повинуйся, ибо
в России государь есть источник законов.
В заблуждении вашем,
в забвении самих
себя, возлюбите добро.
Надлежало уже гроб опускать
в могилу, но тот, которого я издали зрел терзающего на
себе власы, повергся на гроб и, ухватясь за оной весьма крепко, не дозволял оной опускать
в землю.
Согрешил предо мною, навлекши
себе безвременную старость и дряхлость
в юношеских еще летах.
Сие производят, совлекши с
себя одежды, возжигают
в нем любострастный огнь, и он препровождает тут ночь, теряя деньги, здравие и драгоценное на путешествие время.
Поглядитесь
в сие зеркало; кто из вас
себя в нем узнает, то брани меня без всякого милосердия.
Зверский обычай порабощать
себе подобного человека, возродившийся
в знойных полосах Ассии, обычай, диким народам приличный, обычай, знаменующий сердце окаменелое и души отсутствие совершенное, простерся на лице земли быстротечно, широко и далеко.
Представим
себе мысленно мужей, пришедших
в пустыню для сооружения общества.
Блаженство гражданское
в различных видах представиться может. Блаженно государство, говорят, если
в нем царствует тишина и устройство. Блаженно кажется, когда нивы
в нем не пустеют и во градех гордые воздымаются здания. Блаженно, называют его, когда далеко простирает власть оружия своего и властвует оно вне
себя не токмо силою своею, но и словом своим над мнением других. Но все сии блаженства можно назвать внешними, мгновенными, преходящими, частными и мысленными.
Крутой вихрь твоего полета, преносяся чрез твою область, затаскивает
в вертение свое жителей ее и, влача силу государства во своем стремлении, за
собою оставляет пустыню и мертвое пространство.
Ибо воспомянул, что
в России многие земледелатели не для
себя работают; и так изобилие земли во многих краях России доказывает отягченный жребий ее жителей.
— Вообрази
себе, — говорил мне некогда мой друг, — что кофе, налитый
в твоей чашке, и сахар, распущенный
в оном, лишали покоя тебе подобного человека, что они были причиною превосходящих его силы трудов, причиною его слез, стенаний, казни и поругания; дерзай, жестокосердой, усладить гортань твою. — Вид прещения, сопутствовавший сему изречению, поколебнул меня до внутренности. Рука моя задрожала, и кофе пролился.
Некто, не нашед
в службе, как то по просторечию называют, счастия или не желая оного
в ней снискать, удалился из столицы, приобрел небольшую деревню, например во сто или
в двести душ, определил
себя искать прибытка
в земледелии.
Не сам он
себя определял
в сохе, но вознамерился наидействительнейшим образом всевозможное сделать употребление естественных сил своих крестьян, прилагая оные к обработыванию земли.
Таковым урядникам производилася также приличная и соразмерная их состоянию одежда. Обувь для зимы, то есть лапти, делали они сами; онучи получали от господина своего; а летом ходили босы. Следственно, у таковых узников не было ни коровы, ни лошади, ни овцы, ни барана. Дозволение держать их господин у них не отымал, но способы к тому. Кто был позажиточнее, кто был умереннее
в пище, тот держал несколько птиц, которых господин иногда бирал
себе, платя за них цену по своей воле.
Явной муж, творяй правду и твердый
в правилах своих, допустит о
себе глагол всякий.
Кто
себя в печати найдет обиженным, тому да дастся суд по форме.
Не он ли
в безумии своем предал смерти, на неизгладимое вовеки
себе поношение, вочеловеченную истину — Сократа?
На конце книги под заглавием: «Знай сам
себя», печатанной
в 1480 году, присоединено следующее: «Мы, Матфей Жирардо, божиим милосердием патриарх Венецианский, первенствующий
в Далматии, по прочтении вышеписанных господ, свидетельствующих о вышеписанном творении, и по таковому же оного заключению и присоединенному доверению так же свидетельствуем, что книга сия православна и богобоязлива».
Мы видели книги, до священных должностей и обрядов исповедания нашего касающиеся, переведенные с латинского на немецкий язык и неблагопристойно для святого закона
в руках простого народа обращающиеся; что ж сказать наконец о предписаниях святых правил и законоположений; хотя они людьми искусными
в законоучении, людьми мудрейшими и красноречивейшими писаны разумно и тщательно, но наука сама по
себе толико затруднительна, что красноречивейшего и ученейшего человека едва на оную достаточна целая жизнь.
Если кто сие наше попечительное постановление презрит или против такового нашего указа подаст совет, помощь или благоприятство своим лицом или посторонним, — тем самым подвергает
себя осуждению на проклятие, да сверх того лишен быть имеет тех книг и заплатит сто золотых гульденов пени
в казну нашу. И сего решения никто без особого повеления да нарушить не дерзает. Дано
в замке С. Мартына, во граде нашем Майнце, с приложением печати нашей. Месяца януария,
в четвертый день 1486 года».
Неточные совпадения
Богат, хорош
собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди
в чертог ко мне златой!..
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий.
В поле чистом, // Луны при свете серебристом //
В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед
собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце
в ней // Забилось чаще и сильней.
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно был он молчалив, // Как пламенно красноречив, //
В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть
себя! // Как взор его был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их
в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; //
В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред
собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух,
в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, // Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она
в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: //
Себя на суд вам отдаю.