—
Что ты, батюшка? не с ума ли спятил, али хмель вчерашний еще у тя не прошел? Какие были вчера похороны? Ты целый день пировал у немца — воротился пьян, завалился в постелю, да и спал до сего часа, как уж к обедне отблаговестили.
Он воротился и, поравнявшись с кучером: «Чья, брат, лошадь? — спросил он, — не Минского ли?» — «Точно так, — отвечал кучер, — а
что тебе?» — «Да вот что: барин твой приказал мне отнести к его Дуне записочку, а я и позабудь, где Дуня-то его живет».
— «Хорошо, — отвечал Иван Петрович, — вижу,
что ты послушный сын; это мне утешительно; не хочу ж и я тебя неволить; не понуждаю тебя вступить… тотчас… в статскую службу; а покамест намерен я тебя женить».
Неточные совпадения
«Милая, — сказал я ей, — разве
ты не видишь,
что мы шутим?
Отец и мать заметили ее беспокойство; их нежная заботливость и беспрестанные вопросы:
что с
тобою, Маша? не больна ли
ты, Маша? — раздирали ее сердце.
«
Что твоя голова, Маша?» — спросил Гаврила Гаврилович. «Лучше, папенька», — отвечала Маша. «
Ты, верно, Маша, вчерась угорела», — сказала Прасковья Петровна. «Может быть, маменька», — отвечала Маша.
«Помилуй, где
ты замешкался? — сказал мне кто-то, — невеста в обмороке; поп не знает,
что делать; мы готовы были ехать назад.
— Как
ты заспался, батюшка, Адриан Прохорович, — сказала Аксинья, подавая ему халат. — К
тебе заходил сосед портной и здешний будочник забегал с объявлением,
что сегодня частный [Частный — частный пристав, полицейский чин, начальник «части».] именинник, да
ты изволил почивать, и мы не хотели
тебя разбудить.
Дуня стояла в недоумении… «
Чего же
ты боишься? — сказал ей отец, — ведь его высокоблагородие не волк и
тебя не съест: прокатись-ка до церкви».
«
Что, брат,
тебе надобно?» — спросил он его.
— «
Что сделано, того не воротишь, — сказал молодой человек в крайнем замешательстве, — виноват перед
тобою и рад просить у
тебя прощения; но не думай, чтоб я Дуню мог покинуть: она будет счастлива, даю
тебе честное слово.
Ни
ты, ни она — вы не забудете того,
что случилось».
— Право? А я так думала,
что у него лицо бледное.
Что же? Каков он
тебе показался? Печален, задумчив?
«
Ты был, барин, вечор у наших господ? — сказала она тотчас Алексею, — какова показалась
тебе барышня?» Алексей отвечал,
что он ее не заметил.
— «А потому,
что я хотела бы спросить у
тебя, правда ли, говорят…» — «
Что же говорят?» — «Правда ли, говорят, будто бы я на барышню похожа?» — «Какой вздор!
В тот же вечер призвал он сына в свой кабинет, закурил трубку и, немного помолчав, сказал: «
Что же
ты, Алеша, давно про военную службу не поговариваешь?
Иль гусарский мундир уже
тебя не прельщает!» — «Нет, батюшка, — отвечал почтительно Алексей, — я вижу,
что вам не угодно, чтоб я шел в гусары; мой долг вам повиноваться».
— Не твое горе — ее счастие.
Что? так-то
ты почитаешь волю родительскую? Добро!
— А вот бричка, вот бричка! — вскричал Чичиков, увидя наконец подъезжавшую свою бричку. —
Что ты, болван, так долго копался? Видно, вчерашний хмель у тебя не весь еще выветрило.
— Пропади они, собаки! — вскрикнул, рассердившись, Тарас. —
Что ты мне тычешь свое жидовское племя! Я тебя спрашиваю про наших запорожцев.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Бонапарт
ты проклятый!» Потом прикрикнул на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в виде наказания, но чтобы показать,
что был ими доволен.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную,
что сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь
ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
— Андрей Иванович, помилуйте! — сказал он, взявши его за обе руки. — Какое ж оскорбление?
что ж тут оскорбительного в слове
ты?