Неточные совпадения
— Да ведь
ты сказал,
что изволишь писать к начальнику Петруши.
Савельич встретил нас на крыльце. Он ахнул, увидя несомненные признаки моего усердия к службе. «
Что это, сударь, с
тобою сделалось? — сказал он жалким голосом, — где
ты это нагрузился? Ахти господи! отроду такого греха не бывало!» — «Молчи, хрыч! — отвечал я ему, запинаясь, —
ты, верно, пьян, пошел спать… и уложи меня».
«
Что же
ты стоишь!» — закричал я сердито.
— Эх, батюшка Петр Андреич! — отвечал он с глубоким вздохом. — Сержусь-то я на самого себя; сам я кругом виноват. Как мне было оставлять
тебя одного в трактире!
Что делать? Грех попутал: вздумал забрести к дьячихе, повидаться с кумою. Так-то: зашел к куме, да засел в тюрьме. Беда да и только! Как покажусь я на глаза господам?
что скажут они, как узнают,
что дитя пьет и играет.
«
Что же
ты не едешь?» — спросил я ямщика с нетерпением.
«В самом деле, — сказал я, — почему думаешь
ты,
что жило [Жилó (устар.) — жилье.] недалече?» — «А потому,
что ветер оттоле потянул, — отвечал дорожный, — и я слышу, дымом пахнуло; знать, деревня близко».
— Бога
ты не боишься, разбойник! — отвечал ему Савельич сердитым голосом. —
Ты видишь,
что дитя еще не смыслит, а
ты и рад его обобрать, простоты его ради. Зачем
тебе барский тулупчик?
Ты и не напялишь его на свои окаянные плечища.
— Только слава,
что солдат учишь: ни им служба не дается, ни
ты в ней толку не ведаешь.
Ты, узнав мои напасти,
Сжалься, Маша, надо мной;
Зря меня в сей лютой части
И
что я пленен
тобой.
— Как
ты это находишь? — спросил я Швабрина, ожидая похвалы, как дани, мне непременно следуемой. Но, к великой моей досаде, Швабрин, обыкновенно снисходительный, решительно объявил,
что песня моя нехороша.
Тут он взял от меня тетрадку и начал немилосердно разбирать каждый стих и каждое слово, издеваясь надо мной самым колким образом. Я не вытерпел, вырвал из рук его мою тетрадку и сказал,
что уж отроду не покажу ему своих сочинений. Швабрин посмеялся и над этой угрозою. «Посмотрим, — сказал он, — сдержишь ли
ты свое слово: стихотворцам нужен слушатель, как Ивану Кузмичу графинчик водки перед обедом. А кто эта Маша, перед которой изъясняешься в нежной страсти и в любовной напасти? Уж не Марья ль Ивановна?»
— С охотою. Это значит,
что ежели хочешь, чтоб Маша Миронова ходила к
тебе в сумерки, то вместо нежных стишков подари ей пару серег.
Шагая взад и вперед по тесной моей комнате, я остановился перед ним и сказал, взглянув на него грозно: «Видно,
тебе не довольно,
что я, благодаря
тебя, ранен и целый месяц был на краю гроба:
ты и мать мою хочешь уморить».
Так изволь-ка прочитать,
что пишет ко мне барин: увидишь, как я доносил на
тебя».
Коли найдешь себе суженую, коли полюбишь другую — бог с
тобою, Петр Андреич; а я за вас обоих…» Тут она заплакала и ушла от меня; я хотел было войти за нею в комнату, но чувствовал,
что был не в состоянии владеть самим собою, и воротился домой.
Раздав сии повеления, Иван Кузмич нас распустил. Я вышел вместе со Швабриным, рассуждая о том,
что мы слышали. «Как
ты думаешь,
чем это кончится?» — спросил я его. «Бог знает, — отвечал он, — посмотрим. Важного покамест еще ничего не вижу. Если же…» Тут он задумался и в рассеянии стал насвистывать французскую арию.
— «А для
чего ж было
тебе запирать Палашку? — спросила комендантша.
Старый башкирец молчал и глядел на коменданта с видом совершенного бессмыслия. «
Что же
ты молчишь? — продолжал Иван Кузмич, — али бельмес по-русски не разумеешь? Юлай, спроси-ка у него по-вашему, кто его подослал в нашу крепость?»
—
Что это с
тобою сделалось? — спросил изумленный комендант.
— Ну, матушка, — возразил Иван Кузмич, — оставайся, пожалуй, коли
ты на крепость нашу надеешься. Да с Машей-то
что нам делать? Хорошо, коли отсидимся или дождемся сикурса; [Сикурс (воен., устар.) — помощь.] ну, а коли злодеи возьмут крепость?
Что бы со мною ни было, верь,
что последняя моя мысль и последняя молитва будет о
тебе!» Маша рыдала, прильнув к моей груди.
Что, Маша, страшно
тебе?» — «Нет, папенька, — отвечала Марья Ивановна, — дома одной страшнее».
Отпусти мне, коли в
чем я
тебе досадила!» — «Прощай, прощай, матушка! — сказал комендант, обняв свою старуху.
— Я было думал,
что злодеи опять
тебя подхватили.
Я скажу
тебе, надежа православный царь,
Всеё правду скажу
тебе, всю истину,
Что товарищей у меня было четверо...
Исполать
тебе, детинушка крестьянский сын,
Что умел
ты воровать, умел ответ держать!
Я за то
тебя, детинушка, пожалую
Середи поля хоромами высокими,
Что двумя ли столбами с перекладиной.
Ну, думал ли
ты, ваше благородие,
что человек, который вывел
тебя к умету, был сам великий государь?
Ты человек смышленый:
ты сам увидел бы,
что я лукавствую».
Пугачев взглянул на меня быстро. «Так
ты не веришь, — сказал он, — чтоб я был государь Петр Федорович? Ну, добро. А разве нет удачи удалому? Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал? Думай про меня
что хочешь, а от меня не отставай. Какое
тебе дело до иного-прочего? Кто ни поп, тот батька. Послужи мне верой и правдою, и я
тебя пожалую и в фельдмаршалы и в князья. Как
ты думаешь?».
— Как я могу
тебе в этом обещаться? — отвечал я. — Сам знаешь, не моя воля: велят идти против
тебя — пойду, делать нечего.
Ты теперь сам начальник; сам требуешь повиновения от своих. На
что это будет похоже, если я от службы откажусь, когда служба моя понадобится? Голова моя в твоей власти: отпустишь меня — спасибо; казнишь — бог
тебе судья; а я сказал
тебе правду.
Я пришел к себе на квартиру и нашел Савельича, горюющего по моем отсутствии. Весть о свободе моей обрадовала его несказанно. «Слава
тебе, владыко! — сказал он перекрестившись. —
Чем свет оставим крепость и пойдем куда глаза глядят. Я
тебе кое-что заготовил; покушай-ка, батюшка, да и почивай себе до утра, как у Христа за пазушкой».
Да знаешь ли
ты,
что я с
тебя живого кожу велю содрать на тулупы?»
А
что же у
тебя побрякивает за пазухой?
—
Что такое, батюшка? — спросил изумленный старик. —
Что я могу для
тебя сделать? Говори.
Я оставил генерала и поспешил на свою квартиру. Савельич встретил меня с обыкновенным своим увещанием. «Охота
тебе, сударь, переведываться с пьяными разбойниками! Боярское ли это дело? Не ровен час: ни за
что пропадешь. И добро бы уж ходил
ты на турку или на шведа, а то грех и сказать на кого».
Зачем
тебя бог принес?» Я отвечал,
что ехал по своему делу и
что люди его меня остановили.
— Нечего их ни жалеть, ни жаловать! — сказал старичок в голубой ленте. — Швабрина сказнить не беда; а не худо и господина офицера допросить порядком: зачем изволил пожаловать. Если он
тебя государем не признает, так нечего у
тебя и управы искать, а коли признает,
что же он до сегодняшнего дня сидел в Оренбурге с твоими супостатами? Не прикажешь ли свести его в приказную да запалить там огоньку: мне сдается,
что его милость подослан к нам от оренбургских командиров.
—
Ты видишь, — подхватил старичок, —
что он
тебя в глаза обманывает. Все беглецы согласно показывают,
что в Оренбурге голод и мор,
что там едят мертвечину, и то за честь; а его милость уверяет,
что всего вдоволь. Коли
ты Швабрина хочешь повесить, то уж на той же виселице повесь и этого молодца, чтоб никому не было завидно.
— Да
ты что за угодник? — возразил Белобородов. — У тебя-то откуда жалость взялась?
— Твоя невеста! — закричал Пугачев. —
Что ж
ты прежде не сказал? Да мы
тебя женим и на свадьбе твоей попируем! — Потом, обращаясь к Белобородову: — Слушай, фельдмаршал! Мы с его благородием старые приятели; сядем-ка да поужинаем; утро вечера мудренее. Завтра посмотрим,
что с ним сделаем.
— Спасибо, государь, спасибо, отец родной! — говорил Савельич усаживаясь. — Дай бог
тебе сто лет здравствовать за то,
что меня старика призрил и успокоил. Век за
тебя буду бога молить, а о заячьем тулупе и упоминать уж не стану.
—
Что ж? — спросил Пугачев. — Страшно
тебе?
— Да говорят,
что с
тобою сладить трудновато; нечего сказать: дал
ты себя знать.
— А знаешь
ты,
чем он кончил? Его выбросили из окна, зарезали, сожгли, зарядили его пеплом пушку и выпалили!
Швабрин упал на колени… В эту минуту презрение заглушило во мне все чувства ненависти и гнева. С омерзением глядел я на дворянина, валяющегося в ногах беглого казака. Пугачев смягчился. «Милую
тебя на сей раз, — сказал он Швабрину, — но знай,
что при первой вине
тебе припомнится и эта». Потом обратился к Марье Ивановне и сказал ей ласково: «Выходи, красная девица; дарую
тебе волю. Я государь».
— Сам
ты рассуди, — отвечал я ему, — можно ли было при твоих людях объявить,
что дочь Миронова жива. Да они бы ее загрызли. Ничто ее бы не спасло!
Я вышел из кибитки и требовал, чтоб отвели меня к их начальнику. Увидя офицера, солдаты прекратили брань. Вахмистр повел меня к майору. Савельич от меня не отставал, поговаривая про себя: «Вот
тебе и государев кум! Из огня да в полымя… Господи владыко!
чем это все кончится?» Кибитка шагом поехала за нами.
— С дамою! Где же
ты ее подцепил? Эге, брат! (При сих словах Зурин засвистел так выразительно,
что все захохотали, а я совершенно смутился.)
— Ну, — продолжал Зурин, — так и быть. Будет
тебе квартира. А жаль… Мы бы попировали по-старинному… Гей! малый! Да
что ж сюда не ведут кумушку-то Пугачева? или она упрямится? Сказать ей, чтоб она не боялась: барин-де прекрасный; ничем не обидит, да хорошенько ее в шею.
Неточные совпадения
Анна Андреевна.
Что тут пишет он мне в записке? (Читает.)«Спешу
тебя уведомить, душенька,
что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие, за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к
чему же тут соленые огурцы и икра?
Аммос Федорович. Вот
тебе на! (Вслух).Господа, я думаю,
что письмо длинно. Да и черт ли в нем: дрянь этакую читать.
Батюшка пришлет денежки,
чем бы их попридержать — и куды!.. пошел кутить: ездит на извозчике, каждый день
ты доставай в кеятр билет, а там через неделю, глядь — и посылает на толкучий продавать новый фрак.
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак!
Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)
Что это за жаркое? Это не жаркое.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово:
что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я
тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот
тебе и сейчас! Вот
тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала,
что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает,
что он за ней волочится, а он просто
тебе делает гримасу, когда
ты отвернешься.