Неточные совпадения
Савельич встретил нас на крыльце. Он ахнул, увидя несомненные признаки моего усердия к службе. «Что это, сударь, с тобою сделалось? — сказал он жалким голосом, — где ты это нагрузился? Ахти господи! отроду такого греха
не бывало!» — «Молчи, хрыч! —
отвечал я ему, запинаясь, — ты, верно, пьян, пошел спать… и уложи меня».
И к какой мне стати просить благословения у мужика?» — «Все равно, Петруша, —
отвечала мне матушка, — это твой посаженый отец; поцелуй у него ручку, и пусть он тебя благословит…» Я
не соглашался.
— Да что наши! —
отвечал хозяин, продолжая иносказательный разговор. — Стали было к вечерне звонить, да попадья
не велит: поп в гостях, черти на погосте.
— Бога ты
не боишься, разбойник! —
отвечал ему Савельич сердитым голосом. — Ты видишь, что дитя еще
не смыслит, а ты и рад его обобрать, простоты его ради. Зачем тебе барский тулупчик? Ты и
не напялишь его на свои окаянные плечища.
— Это значит, —
отвечал я ему с видом как можно более невинным, — обходиться ласково,
не слишком строго, давать побольше воли, держать в ежовых рукавицах.
— «И вам
не страшно, — продолжал я, обращаясь к капитанше, — оставаться в крепости, подверженной таким опасностям?» — «Привычка, мой батюшка, —
отвечала она.
— Смела ли Маша? —
отвечала ее мать. — Нет, Маша трусиха. До сих пор
не может слышать выстрела из ружья: так и затрепещется. А как тому два года Иван Кузмич выдумал в мои именины палить из нашей пушки, так она, моя голубушка, чуть со страха на тот свет
не отправилась. С тех пор уж и
не палим из проклятой пушки.
—
Не твое дело, —
отвечал я нахмурясь, — кто бы ни была эта Маша.
Не требую ни твоего мнения, ни твоих догадок.
Иван Игнатьич, заметив во мне знаки неудовольствия и вспомня свое обещание, смутился и
не знал, что
отвечать. Швабрин подоспел ему на помощь.
«Как вам
не стыдно было, — сказал я ему сердито, — доносить на нас коменданту после того, как дали мне слово того
не делать!» — «Как бог свят, я Ивану Кузмичу того
не говорил, —
ответил он, — Василиса Егоровна выведала все от меня.
Они нас благословят; мы обвенчаемся… а там, со временем, я уверен, мы умолим отца моего; матушка будет за нас; он меня простит…» — «Нет, Петр Андреич, —
отвечала Маша, — я
не выйду за тебя без благословения твоих родителей.
Я
не мог несколько раз
не улыбнуться, читая грамоту [Грамота — здесь: письмо.] доброго старика.
Отвечать батюшке я был
не в состоянии; а чтоб успокоить матушку, письмо Савельича мне показалось достаточным.
Раздав сии повеления, Иван Кузмич нас распустил. Я вышел вместе со Швабриным, рассуждая о том, что мы слышали. «Как ты думаешь, чем это кончится?» — спросил я его. «Бог знает, —
отвечал он, — посмотрим. Важного покамест еще ничего
не вижу. Если же…» Тут он задумался и в рассеянии стал насвистывать французскую арию.
Он нимало
не смутился и бодро
отвечал своей любопытной сожительнице: «А слышь ты, матушка, бабы наши вздумали печи топить соломою; а как от того может произойти несчастие, то я и отдал строгий приказ впредь соломою бабам печей
не топить, а топить хворостом и валежником».
— И, матушка! —
отвечал Иван Игнатьич. — Бог милостив: солдат у нас довольно, пороху много, пушку я вычистил. Авось дадим отпор Пугачеву. Господь
не выдаст, свинья
не съест!
«Слышь ты, Василиса Егоровна, — сказал он ей покашливая. — Отец Герасим получил, говорят, из города…» — «Полно врать, Иван Кузмич, — перервала комендантша, — ты, знать, хочешь собрать совещание да без меня потолковать об Емельяне Пугачеве; да лих, [Да лих (устар.) — да нет уж.]
не проведешь!» Иван Кузмич вытаращил глаза. «Ну, матушка, — сказал он, — коли ты уже все знаешь, так, пожалуй, оставайся; мы потолкуем и при тебе». — «То-то, батька мой, —
отвечала она, —
не тебе бы хитрить; посылай-ка за офицерами».
— Кажется,
не должно бы, —
отвечал Иван Кузмич. — А слышно, злодей завладел уж многими крепостями.
— У Акулины Памфиловны, —
отвечала комендантша. — Ей сделалось дурно, как услышала о взятии Нижнеозерной; боюсь, чтобы
не занемогла. Господи владыко, до чего мы дожили!
Уж рассветало. Я летел по улице, как услышал, что зовут меня. Я остановился. «Куда вы? — сказал Иван Игнатьич, догоняя меня. — Иван Кузмич на валу и послал меня за вами. Пугач пришел». — «Уехала ли Марья Ивановна?» — спросил я с сердечным трепетом. «
Не успела, —
отвечал Иван Игнатьич, — дорога в Оренбург отрезана; крепость окружена. Плохо, Петр Андреич!»
Пугачев грозно взглянул на старика и сказал ему: «Как ты смел противиться мне, своему государю?» Комендант, изнемогая от раны, собрал последние силы и
отвечал твердым голосом: «Ты мне
не государь, ты вор и самозванец, слышь ты!» Пугачев мрачно нахмурился и махнул белым платком.
«Присягай, — сказал ему Пугачев, — государю Петру Федоровичу!» — «Ты нам
не государь, —
отвечал Иван Игнатьич, повторяя слова своего капитана.
— В комендантском, —
отвечал казак. — После обеда батюшка наш отправился в баню, а теперь отдыхает. Ну, ваше благородие, по всему видно, что персона знатная: за обедом скушать изволил двух жареных поросят, а парится так жарко, что и Тарас Курочкин
не вытерпел, отдал веник Фомке Бикбаеву да насилу холодной водой откачался. Нечего сказать: все приемы такие важные… А в бане, слышно, показывал царские свои знаки на грудях: на одной двуглавый орел величиною с пятак, а на другой персона его.
— Чему ты усмехаешься? — спросил он меня нахмурясь. — Или ты
не веришь, что я великий государь?
Отвечай прямо.
— Нет, —
отвечал я с твердостию. — Я природный дворянин; я присягал государыне императрице: тебе служить
не могу. Коли ты в самом деле желаешь мне добра, так отпусти меня в Оренбург.
— Как я могу тебе в этом обещаться? —
отвечал я. — Сам знаешь,
не моя воля: велят идти против тебя — пойду, делать нечего. Ты теперь сам начальник; сам требуешь повиновения от своих. На что это будет похоже, если я от службы откажусь, когда служба моя понадобится? Голова моя в твоей власти: отпустишь меня — спасибо; казнишь — бог тебе судья; а я сказал тебе правду.
В это время из толпы народа, вижу, выступил мой Савельич, подходит к Пугачеву и подает ему лист бумаги. Я
не мог придумать, что из того выйдет. «Это что?» — спросил важно Пугачев. «Прочитай, так изволишь увидеть», —
отвечал Савельич. Пугачев принял бумагу и долго рассматривал с видом значительным. «Что ты так мудрено пишешь? — сказал он наконец. — Наши светлые очи
не могут тут ничего разобрать. Где мой обер-секретарь?»
— Виноват: обмолвился, —
отвечал Савельич. — Злодеи
не злодеи, а твои ребята таки пошарили да порастаскали.
Не гневись: конь и о четырех ногах да спотыкается. Прикажи уж дочитать.
Видя мое доброе согласие с Пугачевым, он думал употребить оное в пользу; но мудрое намерение ему
не удалось. Я стал было его бранить за неуместное усердие и
не мог удержаться от смеха. «Смейся, сударь, —
отвечал Савельич, — смейся; а как придется нам сызнова заводиться всем хозяйством, так посмотрим, смешно ли будет».
Что будет с бедной девушкою?» Я
отвечал, что до Белогорской крепости недалеко и что вероятно его превосходительство
не замедлит выслать войско для освобождения бедных ее жителей.
Старичок в глазетовом кафтане поспешно допил третью свою чашку, значительно разбавленную ромом, и
отвечал генералу: «Я думаю, ваше превосходительство, что
не должно действовать ни наступательно, ни оборонительно».
— Поздно рассуждать, —
отвечал я старику. — Я должен ехать, я
не могу
не ехать.
Не тужи, Савельич: бог милостив; авось увидимся! Смотри же,
не совестись и
не скупись. Покупай, что тебе будет нужно, хоть втридорога. Деньги эти я тебе дарю. Если через три дня я
не ворочусь…
Странная мысль пришла мне в голову: мне показалось, что провидение, вторично приведшее меня к Пугачеву, подавало мне случай привести в действо мое намерение. Я решился им воспользоваться и,
не успев обдумать то, на что решался,
отвечал на вопрос Пугачева...
— Конечно, —
отвечал Хлопуша, — и я грешен, и эта рука (тут он сжал свой костливый кулак и, засуча рукава, открыл косматую руку), и эта рука повинна в пролитой христианской крови. Но я губил супротивника, а
не гостя; на вольном перепутье да в темном лесу,
не дома, сидя за печью; кистенем и обухом, а
не бабьим наговором.
— Она невеста моя, —
отвечал я Пугачеву, видя благоприятную перемену погоды и
не находя нужды скрывать истину.
— Как
не задуматься, —
отвечал я ему. — Я офицер и дворянин; вчера еще дрался противу тебя, а сегодня еду с тобой в одной кибитке, и счастие всей моей жизни зависит от тебя.
Я
отвечал, что, быв однажды уже им помилован, я надеялся
не только на его пощаду, но даже и на помощь.
Пугачев горько усмехнулся. «Нет, —
отвечал он, — поздно мне каяться. Для меня
не будет помилования. Буду продолжать, как начал. Как знать? Авось и удастся! Гришка Отрепьев ведь поцарствовал же над Москвою».
— Сам ты рассуди, —
отвечал я ему, — можно ли было при твоих людях объявить, что дочь Миронова жива. Да они бы ее загрызли. Ничто ее бы
не спасло!
—
Не могу знать, ваше благородие, —
отвечал вахмистр. — Только его высокоблагородие приказал ваше благородие отвести в острог, а ее благородие приказано привести к его высокоблагородию, ваше благородие!
— Согласятся, верно согласятся, —
отвечал я, — когда узнают Марью Ивановну. Я надеюсь и на тебя. Батюшка и матушка тебе верят: ты будешь за нас ходатаем,
не так ли?
Старик был тронут. «Ох, батюшка ты мой Петр Андреич! —
отвечал он. — Хоть раненько задумал ты жениться, да зато Марья Ивановна такая добрая барышня, что грех и пропустить оказию. Ин быть по-твоему! Провожу ее, ангела божия, и рабски буду доносить твоим родителям, что такой невесте
не надобно и приданого».
Я ничего
не мог
отвечать.
Я
отвечал с негодованием, что я, как офицер и дворянин, ни в какую службу к Пугачеву вступать и никаких поручений от него принять
не мог.
Я утвердился еще более в моем намерении, и когда судьи спросили: чем могу опровергнуть показания Швабрина, я
отвечал, что держусь первого своего объяснения и ничего другого в оправдание себе сказать
не могу.
Обласкав бедную сироту, государыня ее отпустила. Марья Ивановна уехала в той же придворной карете. Анна Власьевна, нетерпеливо ожидавшая ее возвращения, осыпала ее вопросами, на которые Марья Ивановна
отвечала кое-как. Анна Власьевна хотя и была недовольна ее беспамятством, но приписала оное провинциальной застенчивости и извинила великодушно. В тот же день Марья Ивановна,
не полюбопытствовав взглянуть на Петербург, обратно поехала в деревню…