Неточные совпадения
Настеньке
сделалось немножко страшно, когда Петр Михайлыч объявил ей,
что они поедут к генеральше на бал; впрочем, ей хотелось.
— Перестань пустяки говорить! — перебил уж с досадою Петр Михайлыч. —
Что лошади
сделается! Не убудет ее.
Он хочет визиты делать: не пешком же
ему по городу бегать.
— Вот тебе и раз! — проговорил Петр Михайлыч.
Что с
ним сделалось! Настенька, не знаешь ли ты, отчего
он не хотел читать?
Возвратившись домой из училища, Калинович сейчас заметил билет князя, который приняла у
него приказничиха и заткнула
его, как, видала она, это
делается у богатых господ, за зеркало, а сама и говорить ничего не хотела постояльцу, потому
что более полугода не кланялась даже с
ним и не отказывала
ему от квартиры только для Палагеи Евграфовны, не желая сделать ей неприятность.
— Без сомнения, — подхватил князь, — но,
что дороже всего было в
нем, — продолжал
он, ударив себя по коленке, — так это
его любовь к России:
он, кажется, старался изучить всякую в ней мелочь: и когда я вот бывал в последние годы
его жизни в Петербурге, заезжал к
нему,
он почти каждый раз говорил мне: «Помилуй, князь, ты столько лет живешь и таскаешься по провинциям: расскажи что-нибудь, как у вас, и
что там
делается».
Оказалось,
что портреты снимает удивительно: рисунок правильный, освещение эффектное, характерные черты лица схвачены с неподражаемой меткостью, но ни конца, ни отделки, особенно в аксессуарах, никакой; и это бы еще ничего, но хуже всего,
что, рисуя с вас портрет,
он делался каким-то тираном вашим: сеансы продолжал часов по семи, и — горе вам, если вы вздумаете встать и выйти: бросит кисть, убежит и ни за какие деньги не станет продолжать работы.
Такова была задняя, закулисная сторона чтения; по наружности
оно прошло как следует: автор читал твердо, слушатели были прилично внимательны, за исключением одной генеральши, которая без всякой церемонии зевала и обводила всех глазами, как бы спрашивая,
что это такое
делается и скоро ли будет всему этому конец?
Почти каждая размолвка между
ними принимала такой оборот,
что Настенька из обвиняющей
делалась обвиняемой.
Все это Калинович наблюдал с любопытством и удовольствием, как обыкновенно наблюдают и восхищаются сельскою природою солидные городские молодые люди, и в то же время с каким-то замираньем в сердце воображал,
что чрез несколько часов
он увидит благоухающую княжну, и так как ничто столь не располагает человека к мечтательности, как езда, то в голове
его начинали мало-помалу образовываться довольно смелые предположения: «
Что если б княжна полюбила меня, — думал
он, — и
сделалась бы женой моей… я стал бы владетелем и этого фаэтона, и этой четверки… богат… муж красавицы… известный литератор…
Он отвечал,
что далеко, и княгиня, по-видимому, этим удовольствовалась и замолчала, продолжая, впрочем, смотреть на своего собеседника так грустно и печально,
что ему, наконец,
сделалось неловко.
Когда певец кончил, княгиня первая захлопала
ему потихоньку, а за ней и все прочие. Толстяк, сверх того, бросил
ему десять рублей серебром, князь тоже десять, предводитель — три и так далее. Малый и не понимал,
что это такое
делается.
Калинович был озадачен: выражение лица
его сделалось еще мрачнее;
он никак не ожидал подобной откровенной выходки со стороны князя и несколько времени молчал, как бы сбираясь с мыслями,
что ему отвечать.
—
Что ж, если я хочу, если это доставляет мне удовольствие? — отвечала она, и когда кушанье было подано, села рядом с
ним, наливала
ему горячее и переменяла даже тарелки. Петр Михайлыч тоже не остался праздным:
он собственной особой слазил в подвал и, достав оттуда самой лучшей наливки-лимоновки, которую Калинович по преимуществу любил, уселся против молодых людей и стал смотреть на
них с каким-то умилением. Калиновичу, наконец,
сделалось тяжело переносить
их искреннее радушие.
— Потом-с, — продолжал Дубовский, у которого озлобленное выражение лица переменилось на грустное, — потом напечатали… Еду я получать деньги, и вдруг меня рассчитывают по тридцати пяти рублей, тогда как я знаю,
что всем платят по пятидесяти. Я, конечно, позволил себе спросить: на каком праве
делается это различие? Мне на это спокойно отвечают,
что не могут более назначить, и сейчас же уезжают из дома. Благороден этот поступок или нет? — заключил
он, взглянув вопросительно на Калиновича.
На последних словах с Зыковым
сделался опять сильнейший припадок кашля, так
что все лицо
его побагровело.
— За мое призвание, — продолжал студент, —
что я не хочу по
их дудке плясать и
сделаться каким-нибудь офицером,
они считают меня, как и Гамлета, почти сумасшедшим. Кажется, после всего этого можно сыграть эту роль с душой; и теперь меня собственно останавливает то,
что знакомых, которые бы любили и понимали это дело, у меня нет. Самому себе доверить невозможно, и потому, если б вы позволили мне прочесть вам эту роль… я даже принес книжку… если вы только позволите…
«Мой единственный и бесценный друг! (писал
он) Первое мое слово будет: прост» меня,
что так долго не уведомлял о себе; причина тому была уважительная: я не хотел вовсе к тебе писать, потому
что, уезжая, решился покинуть тебя, оставить, бросить, презреть — все,
что хочешь, и в оправдание свое хочу сказать только одно:
делаясь лжецом и обманщиком, я поступал в этом случае не как ветреный и пустой мальчишка, а как человек, глубоко сознающий всю черноту своего поступка, который омывал
его кровавыми слезами, но поступить иначе не мог.
Не понимая,
что такое с
ним делается,
он перелег на диван и — странно! — сам не зная к
чему, стал прислушиваться: вся кровь как будто прилила к сердцу.
— А то сказал,
что «привязанности, говорит, земные у тебя сильны, а любила ли ты когда-нибудь бога, размышляла ли о
нем, безумная?» Я стою, как осужденная, и, конечно, в этакую ужасную минуту, как вообразила, припомнила всю свою жизнь, так мне
сделалось страшно за себя…
— Ну, скажите, пожалуйста,
что он говорит? — воскликнула она, всплеснув руками. — Тебя, наконец, бог за меня накажет, Жак! Я вот прямо вам говорю, Михайло Сергеич; вы
ему приятель; поговорите
ему… Я не знаю,
что последнее время с
ним сделалось:
он мучит меня… эти насмешки… презрение… неуважение ко мне…
Он, кажется, только того и хочет, чтоб я умерла. Я молюсь, наконец, богу: господи! Научи меня, как мне себя держать с
ним! Вы сами теперь слышали… в какую минуту, когда я потеряла отца, и
что он говорит!
Калинович поцеловал у ней при этом руку и был как будто бы поласковей с нею; но деньги, видно, не прибавили
ему ни счастия, ни спокойствия, так
что он опять не выдержал этой нравственной ломки и в одно милое, с дождем и ветром, петербургское утро проснулся совсем шафранный: с
ним сделалась желчная горячка!
Больной между тем, схватив себя за голову, упал в изнеможении на постель. «Боже мой! Боже мой!» — произнес
он, и вслед за тем
ему сделалось так дурно,
что ходивший за
ним лакей испугался и послал за Полиной и князем. Те прискакали. Калинович стал настоятельно просить, чтоб завтра же была свадьба.
Он, кажется, боялся за свою решимость. Полина тоже этому обрадовалась, и таким образом в маленькой домовой церкви произошло
их венчанье.
Секретарь Экзархатов, бывший свидетель этой сцены и очень уж, кажется, скромный человек, не утерпел и, пришедши в правление, рассказал, как председатель прижимал руку к сердцу, возводил глаза к небу и уверял совершенно тоном гоголевского городничего,
что он сделал это «по неопытности, по одной только неопытности», так
что вице-губернатору, заметно,
сделалось гадко
его слушать.
— Ты знаешь,
он очень осторожный человек на словах, но если
что коснется до меня, чтобы мне нанести оскорбление,
он решительно тут
делается сумасшедшим человеком: забывает даже всякое приличие, и, наконец… этот поступок с тобой?
— Одно,
что остается, — начал
он медленным тоном, — напиши ты баронессе письмо, расскажи ей всю твою ужасную домашнюю жизнь и объясни,
что господин этот заигрался теперь до того,
что из ненависти к тебе начинает мстить твоим родным и
что я
сделался первой
его жертвой… Заступились бы там за меня… Не только
что человека, собаки, я думаю, не следует оставлять в безответственной власти озлобленного и пристрастного тирана. Где ж тут справедливость и правосудие?..
Молодому инженеру
сделалось не на шутку грустно: тут только
он понял,
что любил эту женщину.
Как Гоголь говорит,
что долго человек пред вами скрывается, но достаточно иногда одного нечистого движения
его души, чтоб
он сделался совершенно ясен для вас — так и Белавин: весь стал передо мной как на ладони.
А Иволга, милая моя, иначе на это смотрел: то,
что я актриса, это именно и возвышало меня в глазах
его: два года
он о том только и мечтал, чтоб я
сделалась его женой, и дядя вот до сих пор меня бранит, отчего я за
него не вышла.
У нас только то и
делается,
что он сам захочет!..»
Неточные совпадения
Он так привык теряться в этом, //
Что чуть с ума не своротил // Или не
сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил
он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед
ним пылал камин, // И
он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой,
что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом,
что щеки
сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях,
он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку то с одной, то с другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку.
Чичиков заглянул из-под низа
ему в рожу, желая знать,
что там
делается, и сказал: «Хорош! а еще воображает,
что красавец!» Надобно сказать,
что Павел Иванович был сурьезно уверен в том,
что Петрушка влюблен в красоту свою, тогда как последний временами позабывал, есть ли у
него даже вовсе рожа.
Почтмейстер заметил,
что Чичикову предстоит священная обязанность,
что он может
сделаться среди своих крестьян некоторого рода отцом, по
его выражению, ввести даже благодетельное просвещение, и при этом случае отозвался с большою похвалою об Ланкастеровой школе [Ланкастерова школа — обучение по системе английского педагога Ланкастера (1778–1838), по которой педагог обучает только лучших учеников, а те, в свою очередь, обучают других учеников.
И в канцелярии не успели оглянуться, как устроилось дело так,
что Чичиков переехал к
нему в дом,
сделался нужным и необходимым человеком, закупал и муку и сахар, с дочерью обращался, как с невестой, повытчика звал папенькой и целовал
его в руку; все положили в палате,
что в конце февраля перед Великим постом будет свадьба.