Неточные совпадения
Автор однажды высказал в обществе
молодых деревенских девиц, что, по его мнению, если девушка мечтает при луне, так это прекрасно рекомендует ее сердце, — все рассмеялись и сказали в один голос: «Какие глупости мечтать!» Наш великий Пушкин, призванный, кажется, быть вечным любимцем женщин, Пушкин, которого барышни моего времени знали всего почти наизусть, которого Татьяна была для них идеалом, — нынешние барышни почти
не читали этого Пушкина, но зато поглотили целые сотни томов Дюма и Поля Феваля [Феваль Поль (1817—1887) — французский писатель, автор бульварных романов.], и знаете ли почему? — потому что там описывается двор, великолепные гостиные героинь и торжественные поезды.
Далее потом
молодой столоначальник, изучивший французскую кадриль самоучкой и более наглядкой,
не совсем твердо знал ее и беспрестанно мешался, а в пятой фигуре, как более трудной, совершенно спутался.
— Это, Петр Михайлыч, обыкновенно говорят как один пустой предлог! — возразила она. — Я
не знаю, а по-моему, этот
молодой человек — очень хороший жених для Настасьи Петровны. Если он беден, так бедность
не порок.
— Ах, боже мой! — воскликнула исправница. — Я ничего
не думала, а исполнила только безотступную просьбу
молодого человека. Стало быть, он имел какое-нибудь право, и ему была подана какая-нибудь надежда — я этого
не знаю!
Петр Михайлыч и учителя вошли в горенку, в которой нашли дверь в соседнюю комнату очень плотно притворенною. Ожидали они около четверти часа; наконец, дверь отворилась, Калинович показался. Это был высокий
молодой человек, очень худощавый, с лицом умным, изжелта-бледным. Он был тоже в новом, с иголочки, хоть и
не из весьма тонкого сукна мундире, в пике безукоризненной белизны жилете, при шпаге и с маленькой треугольной шляпой в руках.
—
Молодой!.. Франт!.. И человек, видно, умный!.. Только, кажется, горденек немного. Наших молодцов точно губернатор принял: свысока… Нехорошо… на первый раз ему
не делает это чести.
— Господа!
Молодые люди! — воскликнул Петр Михайлыч. —
Не смейтесь над телесными недостатками; это все равно, что смеяться над больными — грех!
— Это делает честь
молодому поколению: таких людей забывать
не следует! — заключил старик и вздохнул.
— Ага! Ай да Настенька! Молодец у меня: сейчас попала в цель! — говорил он. — Ну что ж! Дай бог! Дай бог! Человек вы умный,
молодой, образованный… отчего вам
не быть писателем?
— Вас, впрочем, я
не пущу домой, что вам сидеть одному в нумере? Вот вам два собеседника: старый капитан и
молодая девица, толкуйте с ней! Она у меня большая охотница говорить о литературе, — заключил старик и, шаркнув правой ногой, присел, сделал ручкой и ушел. Чрез несколько минут в гостиной очень чувствительно послышалось его храпенье. Настеньку это сконфузило.
Дальновидная экономка рассчитала поставить к ней Калиновича, во-первых, затем, чтоб у приятельницы квартира
не стояла пустая, во-вторых, она знала, что та разузнает и донесет ей о
молодом человеке все, до малейших подробностей.
После этого на улице почти
не бывает видно живого существа; разве пройдет
молодой Кадников покупаться…
— Ах, боже мой! Боже мой! — говорил Петр Михайлыч. — Какой вы
молодой народ вспыльчивый!
Не разобрав дела, бабы слушать — нехорошо… нехорошо… — повторил он с досадою и ушел домой, где целый вечер сочинял к директору письмо, в котором, как прежний начальник, испрашивал милосердия Экзархатову и клялся, что тот уж никогда
не сделает в другой раз подобного проступка.
Вообще Флегонт Михайлыч в последнее время начал держать себя как-то странно. Он ни на шаг обыкновенно
не оставлял племянницы, когда у них бывал Калинович: если Настенька сидела с тем в гостиной — и он был тут же; переходили
молодые люди в залу — и он, ни слова
не говоря, а только покуривая свою трубку, следовал за ними; но более того ничего
не выражал и
не высказывал.
Частые посещения
молодого смотрителя к Годневым, конечно, были замечены в городе и, как водится, перетолкованы. Первая об этом пустила ноту приказничиха, которая совершенно переменила мнение о своем постояльце — и произошло это вследствие того, что она принялась было делать к нему каждодневные набеги, с целью получить приличное угощение; но, к удивлению ее, Калинович
не только
не угощал ее, но даже
не сажал и очень холодно спрашивал: «Что вам угодно?»
Такими намеками
молодые люди говорили вследствие присутствия капитана, который и
не думал идти к своим птицам, а преспокойно уселся тут же, в гостиной, развернул книгу и будто бы читал, закуривая по крайней мере шестую трубку. Настенька начала с досадою отмахивать от себя дым.
Напрасно в продолжение получаса
молодые люди молчали, напрасно заговаривали о предметах, совершенно чуждых для капитана: он
не трогался с места и продолжал смотреть в книгу.
— Петр Михайлыч! — обратился он с той же просьбой к Годневу. —
Не погубите навеки
молодого человека. Царь небесный заплатит вам за вашу доброту.
— А разговор наш был… — отвечал Петр Михайлыч, — рассуждали мы, что лучше
молодым людям: жениться или
не жениться? Он и говорит: «Жениться на расчете подло, а жениться бедняку на бедной девушке — глупо!»
Словом, разница была только в том, что Терка в этот раз
не подличал Калиновичу, которого он, за выключку из сторожей, глубоко ненавидел, и если когда его посылали за чем-нибудь для
молодого смотрителя, то он ходил вдвое долее обыкновенного, тогда как и обыкновенно ходил к соседке калачнице за кренделями по два часа.
— Ну, да, вы
не помните, вы забыли. Можно ли его сюда принять? Он очень умный и милый
молодой человек, — толковал ей князь.
Калинович отвечал тоже по-французски, что он слышал о болезни генеральши и потому
не смел беспокоить. Князь и Полина переглянулись: им обоим понравилась ловко составленная
молодым смотрителем французская фраза. Старуха продолжала хлопать глазами, переводя их без всякого выражения с дочери на князя, с князя на Калиновича.
Он хвалил направление нынешних писателей, направление умное, практическое, в котором, благодаря бога,
не стало капли приторной чувствительности двадцатых годов; радовался вечному истреблению од, ходульных драм, которые своей высокопарной ложью в каждом здравомыслящем человеке могли только развивать желчь; радовался, наконец, совершенному изгнанию стихов к ней, к луне, к звездам; похвалил внешнюю блестящую сторону французской литературы и отозвался с уважением об английской — словом, явился в полном смысле литературным дилетантом и, как можно подозревать, весь рассказ о Сольфини изобрел, желая тем показать
молодому литератору свою симпатию к художникам и любовь к искусствам, а вместе с тем намекнуть и на свое знакомство с Пушкиным, великим поэтом и человеком хорошего круга, — Пушкиным, которому, как известно, в дружбу напрашивались после его смерти
не только люди совершенно ему незнакомые, но даже печатные враги его, в силу той невинной слабости, что всякому маленькому смертному приятно стать поближе к великому человеку и хоть одним лучом его славы осветить себя.
И для кого же, впрочем, из солидных, благоразумных
молодых людей нашего времени
не имеет он этого значения?
В день, назначенный Калиновичу для чтения, княгиня с княжной приехали в город к обеду. Полина им ужасно обрадовалась, а князь
не замедлил сообщить, что для них приготовлен маленькой сюрприз и что вечером будет читать один очень умный и образованный
молодой человек свой роман.
Все это Калинович наблюдал с любопытством и удовольствием, как обыкновенно наблюдают и восхищаются сельскою природою солидные городские
молодые люди, и в то же время с каким-то замираньем в сердце воображал, что чрез несколько часов он увидит благоухающую княжну, и так как ничто столь
не располагает человека к мечтательности, как езда, то в голове его начинали мало-помалу образовываться довольно смелые предположения: «Что если б княжна полюбила меня, — думал он, — и сделалась бы женой моей… я стал бы владетелем и этого фаэтона, и этой четверки… богат… муж красавицы… известный литератор…
Кадников пристал к этому разговору, начал оправдывать Медиокритского и, разгорячась, так кричал, что все было слышно в гостиной. Князь только морщился.
Не оставалось никакого сомнения, что
молодой человек, обыкновенно очень скромный и очень
не глупый, был пьян. Что делать! Робея и конфузясь ехать к князю в такой богатый и модный дом, он для смелости хватил два стаканчика неподслащенной наливки, которая теперь и сказывала себя.
Вы человек умный: неужели вы
не понимаете, что такое эта любовь всех вас,
молодых людей?
— Очень верю, — подхватил князь, — и потому рискую говорить с вами совершенно нараспашку о предмете довольно щекотливом. Давеча я говорил, что бедному
молодому человеку жениться на богатой, фундаментально богатой девушке,
не быв даже влюблену в нее, можно, или, лучше сказать, должно.
— Полноте,
молодой человек! — начал он. — Вы слишком умны и слишком прозорливы, чтоб сразу
не понять те отношения, в какие с вами становятся люди. Впрочем, если вы по каким-либо важным для вас причинам желали
не видеть и
не замечать этого, в таком случае лучше прекратить наш разговор, который ни к чему
не поведет, а из меня сделает болтуна.
— Что ж, если я хочу, если это доставляет мне удовольствие? — отвечала она, и когда кушанье было подано, села рядом с ним, наливала ему горячее и переменяла даже тарелки. Петр Михайлыч тоже
не остался праздным: он собственной особой слазил в подвал и, достав оттуда самой лучшей наливки-лимоновки, которую Калинович по преимуществу любил, уселся против
молодых людей и стал смотреть на них с каким-то умилением. Калиновичу, наконец, сделалось тяжело переносить их искреннее радушие.
Но капитан
не пришел. Остаток вечера прошел в том, что жених и невеста были невеселы; но зато Петр Михайлыч плавал в блаженстве: оставив
молодых людей вдвоем, он с важностью начал расхаживать по зале и сначала как будто бы что-то рассчитывал, потом вдруг проговорил известный риторический пример: «Се тот, кто как и он, ввысь быстро, как птиц царь, порх вверх на Геликон!» Эка чепуха, заключил он.
Тот же камин освещал еще
молодого человека, весьма скромного роста и с физиономией, вовсе уж ничего
не обещающей.
Молодой человек как-то украдкою и болезненно взглянул, как бы ожидая, что и его познакомят; но ему
не выпало этой чести.
— Я сам тоже писатель… Дубовский… Вы, может быть, и
не читали моих сочинений, — продолжал
молодой человек с каким-то странным смирением, и в то же время модничая и прижимая шляпу к колену.
— Труд, на который я, — продолжал
молодой автор, пожимая плечами, — посвятил три года. Все документы, акты, договоры, — все были мною собраны и все прочтены. Я ничего себе
не позволил пропустить, и, конечно, всего этого вышло, быть может, листов на восемь печатных.
— Да я
не обвиняю, за что ж ты сердишься? — подхватила с кроткой улыбкой
молодая женщина.
— Ну, перестань,
не волнуйся; на, выпей травы, — сказала
молодая женщина, подавая ему стакан с каким-то настоем.
— Pardon, comte [Извините, граф (франц.).], — заговорил он, быстро подходя и дружески здороваясь с
молодым человеком. — Вот как занят делом — по горло! — прибавил он и показал рукой даже выше горла; но заявленные при этом случае, тщательно вычищенные, длинные ногти сильно заставляли подозревать, что
не делами, а украшением своего бренного и высохшего тела был занят перед тем директор.
А коли этого нет, так нынче вон
молодых да здоровых начали присылать: так, где-нибудь в Троицкой улице, барыню заведет, да еще и
не одну, а, как турецкий паша, двух либо трех, и коленопреклонствуй перед ними вся губерния, — да!
Старший сын мой, мальчик,
не хвастаясь сказать, прекрасный, умный; кончил курс в Демидовском лицее первым студентом, ну и поступил было в чиновники особых поручений — шаг хороший бы, кажется, для
молодого человека, как бы дело в порядке шло, а то, при его-то неопытности, в начальники попался человек заносчивый, строптивый.
Оттого, что у этого другого бывают балы да обеды с шампанским, с портерком да с коньячком, али
не то, так жена — женщина
молодая да умная, по-французски
молодых людей заговаривать ловкая — да!
— Кто этот
молодой человек, граф?
Не знаете ли вы? — спросил он, чтоб переменить разговор.
— Да, — произнес протяжно директор, — но дело в том, что я буду вам говорить то, что говорил уже десятку
молодых людей, которые с такой же точно просьбой и
не далее, как на этой неделе, являлись ко мне.
Смотрите вы, что из этого выходит: здесь мы
не знаем, куда деваться с прекрасными, образованными
молодыми людьми, между тем как в провинции служат люди, подобные вон этому выгнанному господину, которого вы видели и который, конечно, в службе, кроме взяток и кляуз, ничего
не проводил.
Как вам,
молодому поколению,
не совестно допускать это!
— Всех вас,
молодых людей, я очень хорошо знаю, — продолжал директор, — манит Петербург, с его изысканными удовольствиями; но поверьте, что, служа, вам будет некогда и
не на что пользоваться этим; и, наконец, если б даже в этом случае требовалось некоторое самоотвержение, то посмотрите вы, господа, на англичан: они иногда целую жизнь работают в какой-нибудь отдаленной колонии с таким же удовольствием, как и в Лондоне; а мы
не хотим каких-нибудь трех-четырех лет поскучать в провинции для видимой общей пользы!
— Да-а, пожалуйста! — повторил директор. — В отношении собственно вас могу только, если уж вам это непременно угодно, могу зачислить вас писцом без жалованья, и в то же время должен предуведомить, что более десяти
молодых людей терпят у меня подобную участь и, конечно, по старшинству времени, должны раньше вас получить назначение, если только выйдет какое-нибудь, но когда именно дойдет до вас очередь —
не могу ничего сказать, ни обещать определительно.
— Вы, может быть,
не узнали меня? — говорил
молодой человек.
— Да, это мое почти решительное намерение, — отвечал
молодой человек, — и я нахожу, что идея отца совершенно ложная. По-моему, если вы теперь дворянин и писатель, почему ж я
не могу быть дворянином и актером, согласитесь вы с этим?..