Неточные совпадения
Петр Михайлыч с издавна заученною им церемониею расшаркался с князем: к генеральше и Полине подошел к ручке, а прочим
дамам отдал, свесивши несколько наперед обе
руки, почтительный поклон.
Подозревая, что все это штуки Настеньки,
дал себе слово расквитаться с ней за то после; но теперь, делать нечего, принял сколько возможно спокойный вид и вошел в гостиную, где почтительно поклонился генеральше, Полине и князю, пожал с обязательной улыбкой
руку у Настеньки, у которой при этом заметно задрожала головка, пожал, наконец, с такою же улыбкою давно уже простиравшуюся к нему
руку Петра Михайлыча и, сделав полуоборот, опять сконфузился: его поразила своей наружностью княжна.
— Любовь не
дает же права вязать человека по
рукам и по ногам.
— Не знаем. Стращает давно, а нет еще… Что-то бог
даст! Строгий, говорят, человек, — отвечал судья, гладя
рукой шляпу.
Предводитель сделал насмешливую гримасу, но и сам пошел навстречу толстяку. Княгиня, видевшая в окно, кто приехал, тоже как будто бы обеспокоилась. Княжна уставила глаза на дверь. Из залы послышались восклицания: «Mais comment… Voila c'est un…» [Как… Вот какой… (франц.).]. Наконец, гость, в сопровождении князя и предводителя, ввалился в гостиную. Княгиня, сидя встречавшая всех
дам, при его появлении привстала и протянула ему
руку. Даже генеральша как бы вышла из раздумья и кивнула ему головой несколько раз.
Шествие к столу произошло торжественно: кавалеры повели
дам под
руки.
Раздав все подарки, княжна вбежала по лестнице на террасу, подошла и отцу и поцеловала его, вероятно, за то, что он
дал ей случай сделать столько добра. Вслед за тем были выставлены на столы три ведра вина, несколько ушатов пива и принесено огромное количество пирогов. Подносить вино вышел камердинер князя, во фраке и белом жилете. Облокотившись одною
рукою на стол, он обратился к ближайшей толпе...
Калинович, нехотя танцевавший все остальные кадрили и почти ни слова не говоривший с своими
дамами, ожидал только мазурки, перед началом которой подошел к княжне, ходившей по зале под
руку с Полиной.
— Нет, ты сердишься. Нынче ты все сердишься. Прежде ты не такой был!.. — сказала со вздохом Настенька. —
Дай мне
руку, — прибавила она.
— Adieu, mon Gabriel! [Прощай, мой Габриэль! (франц.).] — воскликнула
дама каким-то комически-печальным тоном, протягивая гусару
руку.
— Почему ж перед смертью? — проговорила
дама, возвратившись с дитятей на
руках и садясь в некотором отдалении. Все мускулы лица ее при этих словах как-то подернуло.
Несмотря на твердое намерение начать службу, Калинович, однако, около недели медлил идти представиться директору. Петербург уж начинал ему
давать себя окончательно чувствовать, и хоть он не знал его еще с бюрократической стороны, но уж заранее предчувствовал недоброе. Робко и нерешительно пошел он, наконец, одним утром и далеко не той смелою
рукою, как у редактора, дернул за звонок перед директорской квартирой. Дверь ему отворил курьер.
Старик ушел. Что-то вроде насмешливой гримасы промелькнуло на лице чиновника в мундире. Директор между тем вежливо, но серьезно пригласил движением
руки даму отойти с ним подальше к окну. Та подошла и начала говорить тихо: видно было, что слова у ней прерывались в горле и дыхание захватывало: «Mon mari… mes enfants…» [Мой муж… дети… (франц.).] — слышалось Калиновичу. Директор, слушая ее, пожимал только плечами.
— Недурная вещь! — говорил он, проходя мимо Калиновича и
давая ему на
руки попробовать тяжесть ящика, который Полина нехотя отперла и осторожно вынула из него разные вещи.
—
Дам не беспокоит ли это? — спросил тот, принимая из
рук губернатора сигару.
— Pardon, madame, тысячу раз виноват. Позвольте мне предложить вам
руку, — говорил он, принимая из кареты наглухо закутанную
даму.
На лестнице самого здания страх его
дамы еще более увеличился: зловонный, удушливый воздух, который отовсюду пахнул, захватывал у ней дыхание. Почти около нее раздался звук цепей. Она невольно отшатнулась в сторону: проводили скованного по
рукам и ногам, с бритой головой арестанта. Вдали слышалась перебранка нескольких голосов. В полутемном коридоре мелькали стволы и штыки часовых.
Полицеймейстер, говорят, теперь подлинного дела не только что писцам в
руки не
дает, а даже в полицию совсем не сносит; все допросы напамять отбирает, по тому самому, что боится очень, — себя тоже бережет…
— Слава богу, хорошо теперь стало, — отвечал содержатель, потирая
руки, — одних декораций, ваше превосходительство, сделано мною пять новых; стены тоже побелил, механику наверху поправил; а то было, того и гляди что убьет кого-нибудь из артистов. Не могу, как другие антрепренеры, кое-как заниматься театром. Приехал сюда — так не то что на сцене, в зале было хуже, чем в мусорной яме. В одну неделю просадил тысячи две серебром. Не знаю, поддержит ли публика, а теперь тяжело:
дай бог концы с концами свести.
Не более пяти-шести шагов отделяло Клима от края полыньи, он круто повернулся и упал, сильно ударив локтем о лед. Лежа на животе, он смотрел, как вода, необыкновенного цвета, густая и, должно быть, очень тяжелая, похлопывала Бориса по плечам, по голове. Она отрывала руки его ото льда, играючи переплескивалась через голову его, хлестала по лицу, по глазам, все лицо Бориса дико выло, казалось даже, что и глаза его кричат: «Руку…
дай руку…»
Неточные совпадения
Вот наш герой подъехал к сеням; // Швейцара мимо он стрелой // Взлетел по мраморным ступеням, // Расправил волоса
рукой, // Вошел. Полна народу зала; // Музыка уж греметь устала; // Толпа мазуркой занята; // Кругом и шум и теснота; // Бренчат кавалергарда шпоры; // Летают ножки милых
дам; // По их пленительным следам // Летают пламенные взоры, // И ревом скрыпок заглушен // Ревнивый шепот модных жен.
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная
рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он мне счастья
дать».
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… //
Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою
рукой.
Я знаю:
дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в
руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
— Ах, что вы это говорите, Софья Ивановна! — сказала
дама приятная во всех отношениях и всплеснула
руками.