Неточные совпадения
В приказах гражданского ведомства было, между прочим, сказано: «Увольняется штатный смотритель эн-ского уездного училища, коллежский асессор Годнев с мундиром и пенсионом,
службе присвоенными»; потом далее: «Определяется смотрителем эн-ского училища кандидат Калинович».
— Воспитанник Московского воспитательного дома, выпущен первоначально
в качестве домашнего учителя музыки; но, так как имею семейство, пожелал поступить
в коронную
службу.
Полина совсем почти прищурила глаза и начала рисовать. Калинович догадался, что объявлением своей
службы он уронил себя
в мнении своих новых знакомых, и, поняв, с кем имеет дело, решился поправить это.
— Ха, ха, ха! — засмеялся Петр Михайлыч добродушнейшим смехом. — Этакой смешной ветеран! Он что-нибудь не понял. Что делать?.. Сим-то вот занят больше
службой; да и бедность к тому:
в нашем городке, не как
в других местах, городничий не зажиреет: почти сидит на одном жалованье, да откупщик разве поможет какой-нибудь сотней — другой.
Соскучившись развлекаться изучением города, он почти каждый день обедал у Годневых и оставался обыкновенно там до поздней ночи, как
в единственном уголку, где радушно его приняли и где все-таки он видел человечески развитых людей; а может быть, к тому стала привлекать его и другая, более существенная причина; но во всяком случае, проводя таким образом вечера, молодой человек отдал приличное внимание и
службе; каждое утро он проводил
в училище, где, как выражался математик Лебедев, успел уж показать когти: первым его распоряжением было — уволить Терку, и на место его был нанят молодцеватый вахмистр.
Лебедев, толкуя таблицу извлечения корней, не то чтоб спутался, а позамялся немного и тотчас же после класса позван был
в смотрительскую, где ему с холодною вежливостью замечено, что учитель с преподаваемою им наукою должен быть совершенно знаком и что при недостатке сведений лучше избрать какую-нибудь другого рода
службу.
Хотя поток времени унес далеко счастливые дни моей юности, когда имел я счастие быть вашим однокашником, и фортуна поставила вас, достойно возвыся, на слишком высокую, сравнительно со мной, ступень мирских почестей, но, питая полную уверенность
в неизменность вашу во всех благородных чувствованиях и зная вашу полезную, доказанную многими опытами любовь к успехам русской литературы, беру на себя смелость представить на ваш образованный суд сочинение
в повествовательном роде одного молодого человека, воспитанника Московского университета и моего преемника по
службе, который желал бы поместить свой труд
в одном из петербургских периодических изданий.
Исправник пришел с испуганным лицом. Мы отчасти его уж знаем, и я только прибавлю, что это был смирнейший человек
в мире, страшный трус по
службе и еще больше того боявшийся своей жены. Ему рассказали,
в чем дело.
Петр Михайлыч даже чай пил не с сахаром, а с медом, и
в четверг перед последним ефимоном [Ефимон — великопостная церковная
служба.], чопорно одетый
в серый демикотоновый сюртук и старомодную с брыжами манишку, он сидел
в своем кабинете и ожидал благовеста.
По всему околотку он был известен как религиозный сподвижник, несколько суровый
в обращении и строгий к братии; по всем городским церквам
служба обыкновенно уж кончалась, а у него только была еще
в половине.
— Молебен! — сказал он стоявшим на клиросе монахам, и все пошли
в небольшой церковный придел, где покоились мощи угодника. Началась
служба.
В то время как монахи, после довольно тихого пения, запели вдруг громко: «Тебе, бога, хвалим; тебе, господи, исповедуем!» — Настенька поклонилась
в землю и вдруг разрыдалась почти до истерики, так что Палагея Евграфовна принуждена была подойти и поднять ее. После молебна начали подходить к кресту и благословению настоятеля. Петр Михайлыч подошел первый.
Сначала она нацарапала на лоскутке бумажки страшными каракульками: «путыку шимпанзскова», а потом принялась будить спавшего на полатях Терку, которого Петр Михайлыч, по выключке его из
службы, взял к себе почти Христа ради, потому что инвалид ничего не делал, лежал упорно или на печи, или на полатях и воды даже не хотел подсобить принести кухарке, как та ни бранила его.
В этот раз Палагее Евграфовне тоже немалого стоило труда растолкать Терку, а потом втолковать ему,
в чем дело.
Прочие власти тоже, начиная с председателей палат до последнего писца
в ратуше, готовы были служить для него по
службе всем, что только от них зависело.
— Но при всех этих сумасбродствах, — снова продолжал он, — наконец, при этом страшном характере, способном совершить преступление, Сольфини был добрейший и благороднейший человек. Например, одна его черта: он очень любил ходить
в наш собор на архиерейскую
службу, которая напоминала ему Рим и папу. Там обыкновенно на паперти встречала его толпа нищих. «А, вы, бедные, — говорил он, — вам нечего кушать!» — и все, сколько с ним ни было денег, все раздавал.
Заняли вы должность, не соответствующую вам, ступайте
в отставку; потеряли, наконец, выгодную для вас
службу, — хлопочите и можете найти еще лучше… словом, все почти ошибки, шалости, проступки — все может быть поправлено, и один только тяжелый брачный башмак с ноги уж не сбросишь…
Капитан действительно замышлял не совсем для него приятное: выйдя от брата, он прошел к Лебедеву, который жил
в Солдатской слободке, где никто уж из господ не жил, и происходило это, конечно, не от скупости, а вследствие одного несчастного случая, который постиг математика на самых первых порах приезда его на
службу: целомудренно воздерживаясь от всякого рода страстей, он попробовал раз у исправника поиграть
в карты, выиграл немного — понравилось… и с этой минуты карты сделались для него какой-то ненасытимой страстью: он всюду начал шататься, где только затевались карточные вечеринки; схватывался с мещанами и даже с лакеями
в горку — и не корысть его снедала
в этом случае, но ощущения игрока были приятны для его мужественного сердца.
—
В законе указано, что следует за лживые по
службе донесения, — отвечал ему определительно Забоков. — Дела моего, — продолжал он, — я не оставлю; высочайшего правосудия буду ходатайствовать, потому что само министерство наделало тут ошибок
в своих распоряжениях.
Законы, я полагаю, пишутся для всех одинакие, и мы тоже их мало-мальски знаем: я вот тоже поседел и оплешивел на царской
службе, так пора кое-что мараковать; но как собственно объяснял я и
в докладной записке господину министру, что все мое несчастье единственно происходит по близкому знакомству господина начальника губернии с госпожою Марковой, каковое привести
в законную ясность я и ходатайствовал перед правительством неоднократно, и почему мое домогательство оставлено втуне — я неизвестен.
— Но какая же
служба может быть
в провинции? — скромно заметил Калинович.
— Перспективы нет, ваше превосходительство,
в провинциальной
службе, — проговорил Калинович.
— Повести? — повторил директор. —
В таком случае, я полагаю, вам лучше бы исключительно заняться литературой. К чему ж вам
служба? Она только будет мешать вашим поэтическим трудам, — произнес он.
Разбитая надежда на литературу и неудавшаяся попытка начать
службу, — этих двух ударов, которыми оприветствовал Калиновича Петербург, было слишком достаточно, чтобы, соединившись с климатом, свалить его с ног: он заболел нервной горячкой, и первое время болезни, когда был почти
в беспамятстве, ему было еще как-то легче, но с возвращением сознания душевное его состояние стало доходить по временам до пределов невыносимой тоски.
Вы, юноши и неюноши, ищущие
в Петербурге мест, занятий, хлеба, вы поймете положение моего героя, зная, может быть, по опыту, что значит
в этом случае потерять последнюю опору, между тем как раздражающего свойства мысль не перестает вас преследовать, что вот тут же,
в этом Петербурге, сотни деятельностей, тысячи
служб с прекрасным жалованьем, с баснословными квартирами, с любовью начальников, могущих для вас сделать вся и все — и только вам ничего не дают и вас никуда не пускают!
—
В гражданскую
службу, — заговорил он, не поднимая потупленной головы, — тоже не пускают. Господин, к которому вот вы изволили давать мне письмо… я ходил к нему…
— Она объяснила мне, — продолжал он, — что вы не нуждаетесь
в жалованье и желаете иметь более видную
службу.
Вздумал было потом поершиться против него один из прокуроров и на личные предложения начальника губернии стал давать по губернскому правлению протесты, но кончил тем, что, для пользы
службы, был переведен
в другую, дальнюю губернию.
Но весь этот почет и эффект слишком, кажется, мало занимали и тешили моего героя — и далеко уж это был не тот фанфарон-мальчик, каким мы встретили его
в первый раз, при вступлении его на
службу.
Видимо, желая показать новому помощнику свою внимательность
в делах
службы, генерал довольно подробно расспросил обоих и передал адъютанту письменные их просьбы.
Обревизовав канцелярию присутствия, вице-губернатор вошел к губернатору с рапортом, объясняя
в нем, что по делам старшего секретаря найден им величайший и умышленный беспорядок, который явно показывает, что господин Медиокритский, еще прежде того, как ему лично известно, замешанный
в похищении у частного лица тысячи рублей серебром, и ныне нравственно не исправился, а потому полагает для пользы
службы удалить его без прошения от должности.
По левую сторону помешался некто Каламский, предводитель дворянства, служивший
в военной
службе только до подпоручика и потому никогда не воображавший, чтоб какой-нибудь генерал обратил на него человеческое внимание, но с поступлением
в предводители, обласканный губернатором, почувствовал к нему какую-то фанатическую любовь.
Другой протестант был некто m-r Козленев, прехорошенький собой молодой человек, собственный племянник губернатора, сын его родной сестры: будучи очень богатою женщиною, она со слезами умоляла брата взять к себе на
службу ее повесу, которого держать
в Петербурге не было никакой возможности, потому что он того и гляди мог попасть
в солдаты или быть сослан на Кавказ.
В отношении смотрителя Медиокритского управляющим губернией дано было губернскому правлению предложение уволить его от
службы без прошения, по неблагонадежности.
Отъявленного мерзавца, известного вам князя Ивана, я посадил за уголовное преступление
в острог и, может быть, еще каких-нибудь пять или шесть взяточников выгнал из
службы.
Двух-трех учителей,
в честности которых я был убежден и потому перевел на очень ничтожные места — и то мне поставлено
в вину: говорят, что я подбираю себе шайку, тогда как я сыну бы родному, умирай он с голоду на моих глазах, гроша бы жалованья не прибавил, если б не знал, что он полезен для
службы,
в которой я хочу быть, как голубь, свят и чист от всякого лицеприятия — это единственная мечта моя…
— Нет! — начал он. — Это обидно, очень обидно! Обидно за себя, когда знаешь, что
в десять лет положил на
службу и душу и сердце… Наконец, грустно за самое дело, которое, что б ни говорили, мало подвигается к лучшему.
Обстоятельству этому были очень рады
в обществе, и все, кто только не очень зависел по
службе от губернатора, поехали на другой же день к князю поздравить его.
В бумаге было сказано, что Калинович увольняется от
службы с преданием суду за противозаконные действия как по управлению своему
в звании вице-губернатора, так и
в настоящей своей должности.
Выйдя на сцену с героем моим при первом его поступлении на
службу, я считаю себя совершенно вправе расстаться с ним при выходе его
в отставку…