Неточные совпадения
— Сердится все за то, что его в
головы не выбирают! — шепнул
граф Хвостиков Офонькину.
— Что ж, это дело хорошее! — подхватил Хмурин. — На деньги еще жить можно; вот без денег — так точно, что затруднительно, как примерно теперь
графу Хвостикову, — шепнул он, кивнув
головой на сего последнего. — Колький год тоже, сердешный, он мается этим.
Граф сел на диван и, закинув
голову назад, начал добрым и в то же время сохраняющим достоинство тоном...
Когда все вошли в залу, то Мильшинский был еще там и, при проходе мимо него Тюменева, почтительно ему поклонился, а тот ему на его поклон едва склонил
голову: очень уж Мильшинский был ничтожен по своему служебному положению перед Тюменевым! На дачу согласились идти пешком. Тюменев пошел под руку с Меровой, а
граф Хвостиков с Бегушевым.
Граф шел с наклоненной
головой и очень печальный. Бегушеву казалось неделикатным начать его расспрашивать о причине ареста, но тот, впрочем, сам заговорил об этом.
К обеду возвратился
граф Хвостиков. На него жаль было смотреть: он как сел на поставленный ему стул перед прибором на столе, так сейчас же склонил свою
голову на руки и заплакал.
Аделаида Ивановна едва только дотронулась до клавишей, как мгновенно же увлеклась, тем более, что на таком хорошем и отлично настроенном инструменте она давно не играла; из-под ее маленьких и пухленьких пальчиков полились звуки тихие, мягкие. Что, собственно, Аделаида Ивановна играла, она сама не помнила и чисто фантазировала; слушая ее,
граф Хвостиков беспрестанно схватывал себя за
голову и восклицал на французском языке: «Божественно, превосходно!»
Рассказ
графа Хвостикова, что будто бы она еще любит его, не выходил у него из
головы, и он все проводил параллель между нею и m-me Меровой.
— Вообрази, — продолжал
граф, — посреди великолепной залы лежит этот несчастный;
голова у него связана серебряной проволокой, губы, щеки, нос — все это обезображено!.. Тут с одной стороны полицейские… с другой — попы!..
Написанные
графом несколько фельетонов, которые были замечены в публике, вскружили ему
голову, как некогда заставляли его бредить финансовые проекты.
— Позвольте вам представить Василия Илларионовича Долгова, — говорил
граф, подводя своего друга к Домне Осиповне, которая, не приподнимаясь с места, но довольно приветливо, мотнула им
головой.
Граф Хвостиков, а еще более того Долгов поникли
головами.
Граф Хвостиков, впрочем, более приятеля сохранивший присутствие духа, принялся доказывать доктору, что Россия самая непредприимчивая страна, что у нас никто не заинтересуется делом за его идею, а всякому дорог лишь свой барыш! Доктор с легкой улыбкой соглашался с ним; Домна же Осиповна держала свои глаза устремленными на Долгова, который сидел совсем понурив
голову. Наконец гости увидели, что им есть возможность уехать, и уехали!
И
граф развернул перед Домной Осиповной свой пустой бумажник, чтобы приять в него посильную дань. Но Домна Осиповна вместо дани сделала ему ручкой и, немного склонив
голову, проговорила озлобленнейшим голосом...
— Все кончено! — воскликнул, опуская
голову,
граф.
«Пусть думают полицейские крючки, что нашли пропавшую полковницу… Я не буду разуверять их в этом, — пронеслось в
голове графа. — А может, мы с Петром и вклепались, только нет… сходство поразительное».
Неточные совпадения
— Так, усыновила. Он теперь не Landau больше, а
граф Беззубов. Но дело не в том, а Лидия — я ее очень люблю, но у нее
голова не на месте — разумеется, накинулась теперь на этого Landau, и без него ни у нее, ни у Алексея Александровича ничего не решается, и поэтому судьба вашей сестры теперь в руках этого Landau, иначе
графа Беззубова.
— Понимаете? Графу-то Муравьеву пришлось бы сказать о свиной
голове: «Сие есть тело мое!» А? Ведь вот как шутили!
Первая из них: посланник Соединенных Штатов Америки в Париже заявил русскому послу Нелидову, что, так как жена
графа Ностица до замужества показывалась в Лондоне, в аквариуме какого-то мюзик-холла,
голая, с рыбьим хвостом, — дипломатический корпус Парижа не может признать эту даму достойной быть принятой в его круге.
— Нет! — пылко возразил Райский, — вас обманули. Не бледнеют и не краснеют, когда хотят кружить
головы ваши франты, кузены, prince Pierre, comte Serge: [князь Пьер,
граф Серж (фр.).] вот у кого дурное на уме! А у Ельнина не было никаких намерений, он, как я вижу из ваших слов, любил вас искренно. А эти, — он, не оборачиваясь, указал назад на портреты, — женятся на вас par convenance [выгоды ради (фр.).] и потом меняют на танцовщицу…
Оказалось, однако, что в то время, как молодой
граф воспринимал преимущественно удары трехвостной «дисциплины» святых отцов, его лакей перехватил всю мудрость, которая назначалась для
головы барчука.