Неточные совпадения
Напрасно к нему приезжали сенатор, губернатор, губернский предводитель, написавший сверх того Егору Егорычу письмо, спрашивая, что такое с ним, — на все это Антип Ильич, по приказанию барина, кротко отвечал, что господин его болен, не может никого принимать и
ни с кем письменно сноситься; но когда пришло к Егору Егорычу письмо от Сверстова, он
как бы ожил и велел себе подать обед, питаясь до этого одним только чаем с просфорой, которую ему, с вынутием
за здравие, каждое утро Антип Ильич приносил от обедни.
— Из этих денег я не решусь себе взять
ни копейки в уплату долга Ченцова, потому что,
как можно ожидать по теперешним вашим поступкам, мне, вероятно, об них придется давать отчет по суду, и мне там совестно будет объявить, что такую-то сумму дочь моя мне заплатила
за своего обожателя.
Капитан при этом самодовольно обдергивал свой вицмундир, всегда у него застегнутый на все пуговицы, всегда с выпущенною из-за борта,
как бы аксельбант, толстою золотою часовою цепочкою, и просиживал у Зудченки до глубокой ночи, лупя затем от нее в Красные казармы пехтурой и не только не боясь, но даже желая, чтобы на него напали какие-нибудь жулики, с которыми капитан надеялся самолично распорядиться, не прибегая
ни к чьей посторонней помощи: силищи Зверев был действительно неимоверной.
Как ожидала Юлия Матвеевна, так и случилось: Ченцов, узнав через весьма короткое время, что Рыжовы уехали в Москву, не медлил
ни минуты и ускакал вслед
за ними. В Москве он недель около двух разыскивал Рыжовых и, только уж как-то через почтамт добыв их адрес, явился к ним. Юлия Матвеевна, зорко и каждодневно поджидавшая его, вышла к нему и по-прежнему сурово объявила, что его не желают видеть.
—
Ни за что,
ни за что! — воскликнула Юлия Матвеевна, отмахиваясь даже руками от подобного предположения. —
Как это возможно, когда Валерьян двоюродный брат Людмиле?
Князь вежливо пустил всех гостей своих вперед себя, Крапчик тоже последовал
за другими; но заметно был смущен тем, что
ни одного слова не в состоянии был приспособить к предыдущему разговору. «Ну,
как, — думал он, — и
за столом будут говорить о таких же все пустяках!» Однако вышло не то: князь, скушав тарелку супу, кроме которой, по болезненному своему состоянию, больше ничего не ел, обратился к Сергею Степанычу, показывая на Петра Григорьича...
— Это я вижу, — произнес уже строго губернатор, — но почтальоны, равно
как и другие чиновники конторы, не имеют права
ни за кого расписываться. Прошу вас, чтобы вперед этого не было!
Одно, что они не знакомились
ни с кем из соседей, да, признаться сказать, и не с кем было, потому что близко от них никого не жило из помещиков; знакомиться же с чиновниками уездного города Катрин не хотела, так
как они ее нисколько не интересовали, а сверх того очень возможно, что в их кругу могла найтись какая-нибудь хорошенькая дама,
за которой ее Валерьян, пожалуй, приволокнется.
Маланья, не получившая от родителя
ни копейки из денег, данных ему Ченцовым, и даже прибитая отцом, задумала
за все это отомстить Аксинье и барину, ради чего она набрала целое лукошко красной морошки и отправилась продавать ее в Синьково, и так
как Екатерина Петровна, мелочно-скупая, подобно покойному Петру Григорьичу, в хозяйстве, имела обыкновение сама покупать у приходящих крестьянок ягоды, то Маланья, вероятно, слышавшая об этом, смело и нагло вошла в девичью и потребовала, чтобы к ней вызвали барыню.
На этом собственно настоящий вечер и кончился, но на другой день Егор Егорыч начал всем внушать серьезное опасение: он не то чтобы сделался болен, а
как бы затих совсем и все прилегал то на один диван, то на другой;
ни за обедом,
ни за ужином ничего не ел, ночи тоже не спал.
Егор Егорыч вздохнул и печально мотнул головой: ему живо припомнилась вся эта минувшая история,
как сестра, совершенно несправедливо заступившись
за сына, разбранила Егора Егорыча самыми едкими и оскорбительными словами и даже просила его избавить от своих посещений, и
как он, несмотря на то, все-таки приезжал к ней несколько раз,
как потом он ей писал длинные письма, желая внушить ей все безумие подобного отношения к нему, и
как на эти письма не получил от нее
ни строчки в ответ.
— Это вы так теперь говорите, а
как у вас явится ребенок, тогда
ни вы,
ни я на чужие руки его не отдадим, а
какая же будет судьба этого несчастного существа, вслед
за которым может явиться другой, третий ребенок, — неужели же всех их утаивать и забрасывать куда-то без имени, без звания,
как щенят каких-то?..
— Говорят, вначале был мещанин, — объяснил тот, — потом стал учителем, служил после того в земском суде, где получил первый чин, и затем сделал пожертвование на улучшение гимназии
ни много,
ни мало,
как в тридцать тысяч рублей; ему
за это Владимира прицепили, и теперь он поэтому дворянин!
— Не думала я, Егор Егорыч, что вы будете так жестокосерды ко мне! — сказала она со ртом, искаженным печалью и досадой. — Вы, конечно, мне мстите
за Валерьяна, что вам,
как доброму родственнику, извинительно; но вы тут в одном ошибаетесь: против Валерьяна я
ни в чем не виновата, кроме любви моей к нему, а он виноват передо мной во всем!
Углаков, не удостоенный таким образом
ни одним взглядом, сидел
за ее стулом,
как скромный школьник.
— Э, зови меня,
как хочешь! Твоя брань
ни у кого на вороту не повиснет… Я людей не убивала, в карты и на разные плутни не обыгрывала, а что насчет баломута ты говоришь, так это ты, душенька, не ври, ты его подкладывал Лябьеву: это еще и прежде замечали
за тобой. Аркаша, я знаю, что не делал этого, да ты-то хотел его руками жар загребать. Разве ты не играл с ним в половине, одно скажи!
— Ах, батюшка Василий Иваныч! — воскликнул Савелий с каким-то грустным умилением. — Мы бы рады всей душой нашей служить вам, но нам опасно тоже… Вдруг теперь Катерина Петровна, разгневавшись, потребует, чтобы вы нас сослали на поселение,
как вот тогда хотела она сослать меня с женой… А
за что?.. В те поры я
ни в чем не был виноват…
— Все, что вы захотите! — воскликнул он. — Неужели вы не чувствуете, в
какое время мы живем? Сколь
ни грубый город Москва, но все-таки общественное мнение в подобных случаях всегда стоит
за женщину.
При других обстоятельствах я всю бы жизнь, конечно, отдал пани Вибель, но теперь…» О,
как проклинал себя Аггей Никитич
за свою глупую историю в Синькове с камер-юнкером,
за свою непристойную выходку против пани Вибель, даже
за свое возобновление знакомства с добрейшим аптекарем, и в голове его возникло намерение опять сойтись с пани Вибель, сказать ей, что он свободен, и умолять ее, чтобы она ему все простила, а затем, не рассуждая больше
ни о чем, Аггей Никитич не далее
как через день отправился на квартиру пани Вибель, но, к ужасу своему, еще подходя, он увидел, что ставни квартиры пани Вибель были затворены.
— Потому что-с, — объяснил он, — нам надо всю жизнь плутовать, а то откедова же добудешь? Извольте-ка вы рассудить: с мужика барин берет, царь берет, всякий что
ни на есть чиновник берет, а ведь у нас только две руки на работу,
как и у других прочих;
за неволю плутуешь, и иди потом
за то в ад кромешный.
— Danke Dir, mein Gott, dafur! [Мой бог, спасибо тебе
за это! (нем.).] — произнесла она и затем продолжала окончательно растроганным голосом: — У меня одна к вам, добрейшая Муза Николаевна, просьба: уведомляйте меня хоть коротенько обо всем, что произойдет с Сусанной Николаевной! Я считаю ее моей дочерью духовной. Когда она была замужем
за Егором Егорычем, я знала, что она хоть не вполне, но была счастлива; теперь же,
как я
ни успокоена вашими словами…
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой,
какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще
ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай,
какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это
за жаркое? Это не жаркое.
Анна Андреевна. Ну, скажите, пожалуйста: ну, не совестно ли вам? Я на вас одних полагалась,
как на порядочного человека: все вдруг выбежали, и вы туда ж
за ними! и я вот
ни от кого до сих пор толку не доберусь. Не стыдно ли вам? Я у вас крестила вашего Ванечку и Лизаньку, а вы вот
как со мною поступили!
— // Думал он сам, на Аришу-то глядя: // «Только бы ноги Господь воротил!» //
Как ни просил
за племянника дядя, // Барин соперника в рекруты сбыл.
Как ни просила вотчина, // От должности уволился, // В аренду снял ту мельницу // И стал он пуще прежнего // Всему народу люб: // Брал
за помол по совести.
Пошли порядки старые! // Последышу-то нашему, //
Как на беду, приказаны // Прогулки. Что
ни день, // Через деревню катится // Рессорная колясочка: // Вставай! картуз долой! // Бог весть с чего накинется, // Бранит, корит; с угрозою // Подступит — ты молчи! // Увидит в поле пахаря // И
за его же полосу // Облает: и лентяи-то, // И лежебоки мы! // А полоса сработана, //
Как никогда на барина // Не работал мужик, // Да невдомек Последышу, // Что уж давно не барская, // А наша полоса!