Неточные совпадения
Сенатору,
кажется,
не понравился тон его ответа.
Введя гостя своего в спальню, губернский предводитель предложил ему сесть на диванчик. Марфин, под влиянием своих собственных мыслей, ничего,
кажется,
не видевший, где он, опустился на этот диванчик. Хозяин все с более и более возрастающим нетерпением в лице поместился рядом с ним.
— Скажите, правда ли, что у madame Рыжовой очень расстроены дела по имению? — спросила она,
кажется,
не без умысла.
Людмила,
кажется, и
не расслушала Марфина, потому что в это время как бы с некоторым недоумением глядела на Ченцова и на Катрин, и чем оживленнее промеж них шла беседа, тем недоумение это увеличивалось в ней. Марфин, между тем, будучи весь охвачен и ослеплен сияющей, как всегда ему это
казалось, красотой Людмилы, продолжал свое...
То, что он был хоть и совершенно идеально, но при всем том почти безумно влюблен в Людмилу, догадывались все,
не выключая и старухи-адмиральши. Людмила тоже ведала о страсти к ней Марфина, хотя он никогда ни одним звуком
не намекнул ей об этом. Но зато Ченцов по этому поводу беспрестанно подтрунивал над ней и доводил ее иногда чуть
не до слез. Видя в настоящую минуту, что он уж чересчур любезничает с Катрин Крапчик, Людмила,
кажется, назло ему, решилась сама быть более обыкновенного любезною с Марфиным.
Не орут их,
кажется, и
не сеют, а они все-таки родятся!»
— Напротив, мне
кажется!.. —
не унимался Ченцов. — Я вот видал, как рисуют — Давид всегда маленький, а Голиаф страшный сравнительно с ним верзило… Удивляюсь, как
не он Давида, а тот его ухлопал!
Валерьян был принят в число братьев, но этим и ограничились все его масонские подвиги: обряд посвящения до того
показался ему глуп и смешон, что он на другой же день стал рассказывать в разных обществах, как с него снимали
не один, а оба сапога, как распарывали брюки, надевали ему на глаза совершенно темные очки, водили его через камни и ямины, пугая, что это горы и пропасти, приставляли к груди его циркуль и шпагу, как потом ввели в самую ложу, где будто бы ему (тут уж Ченцов начинал от себя прибавлять), для испытания его покорности, посыпали голову пеплом, плевали даже на голову, заставляли его кланяться в ноги великому мастеру, который при этом, в доказательство своего сверхъестественного могущества, глотал зажженную бумагу.
— А когда бы ты хоть раз искренно произвел в себе это обновление, которое тебе теперь, как я вижу,
кажется таким смешным, так, может быть, и
не пожелал бы учиться добывать золото, ибо понял бы, что для человека существуют другие сокровища.
Разговор затем на несколько минут приостановился; в Ченцове тоже происходила борьба: взять деньги ему
казалось на этот раз подло, а
не взять — значило лишить себя возможности существовать так, как он привык существовать. С ним, впрочем, постоянно встречалось в жизни нечто подобное. Всякий раз, делая что-нибудь, по его мнению, неладное, Ченцов чувствовал к себе отвращение и в то же время всегда выбирал это неладное.
Егор Егорыч мечтал устроить душу Людмилы по строгим правилам масонской морали, чего,
казалось ему, он и достигнул в некоторой степени; но, говоря по правде, им ничего тут, ни на йоту
не было достигнуто.
Марфин хоть и подозревал в своем камердинере наклонность к глубоким размышлениям, но вряд ли это было так: старик, впадая в задумчивость, вовсе,
кажется, ничего
не думал, а только прислушивался к разным болестям своим — то в спине, то в руках, то в ногах.
Правитель дел,
кажется, ожидал, что сей, впервые еще являвшийся посетитель поклонится и ему, но, когда Егор Егорыч
не удостоил даже его взглядом, он был этим заметно удивлен и, отойдя от стола, занял довольно отдаленно стоявший стул.
Фразы этой, впрочем,
не договорил Егор Егорыч, да и сенатор,
кажется,
не желал слышать ее окончания, потому что, понюхав в это время табаку из своей золотой, осыпанной брильянтами, табакерки, поспешил очень ловко преподнести ее Егору Егорычу, проговорив...
—
Не сказал!.. Все это, конечно, вздор, и тут одно важно, что хотя Марфина в Петербурге и разумеют все почти за сумасшедшего, но у него есть связи при дворе… Ему племянницей,
кажется, приходится одна фрейлина там… поет очень хорошо русские песни… Я слыхал и видал ее — недурна! — объяснил сенатор а затем пустился посвящать своего наперсника в разные тонкие комбинации о том, что такая-то часто бывает у таких-то, а эти, такие, у такого-то, который имеет влияние на такого-то.
Говоря это, он,
кажется, трепетал от страха, чтобы
не рассердить очень своим отказом Клавскую.
Что-то вроде угрызения совести отозвалось в душе Ченцова: он, почти угадывая причину болезни дяди, в которой и себя отчасти считал виноватым, подумал было зайти к Егору Егорычу, но
не сделал этого, — ему стыдно
показалось явиться к тому в пьяном виде.
— То-то-с, нынче,
кажется, это невозможно, — проговорил губернский предводитель, — я вот даже слышал, что у этого именно хлыста Ермолаева в доме бывали радения, на которые собиралось народу человек по сту; но чтобы происходили там подобные зверства — никто
не рассказывает, хотя, конечно, и то надобно сказать, что ворота и ставни в его большущем доме, когда к нему набирался народ, запирались, и что там творилось, никто из православных
не мог знать.
На этот крик Парасковья
показалась в дверях избы с огромной горящей лучиной в руке, и она была вовсе
не толстобокая, а, напротив, стройная и красивая баба в ситцевом сарафане и в красном платке на голове. Gnadige Frau и доктор вошли в избу. Парасковья поспешила горящую лучину воткнуть в светец. Сверстов прежде всего начал разоблачать свою супругу, которая была заметно утомлена длинной дорогой, и когда она осталась в одном только ваточном капоте, то сейчас же опустилась на лавку.
В избе между тем при появлении проезжих в малом и старом населении ее произошло некоторое смятение: из-за перегородки, ведущей от печки к стене, появилась лет десяти девочка, очень миловидная и тоже в ситцевом сарафане; усевшись около светца, она как будто бы даже немного и кокетничала; курчавый сынишка Ивана Дорофеева, года на два, вероятно, младший против девочки и очень похожий на отца, свесил с полатей голову и чему-то усмехался: его,
кажется, более всего поразила раздеваемая мужем gnadige Frau, делавшаяся все худей и худей; наконец даже грудной еще ребенок, лежавший в зыбке, открыл свои большие голубые глаза и стал ими глядеть, но
не на людей, а на огонь; на голбце же в это время ворочалась и слегка простанывала столетняя прабабка ребятишек.
Сверстовым овладело опасение,
не болен ли Егор Егорыч или
не уехал ли куда, и только уж с подъездом кибитки к крыльцу дома огонек
показался в одной задней комнате.
Это gnadige Frau
не понравилось, и она даже заподозрила тут Егора Егорыча кое в чем, так как знала множество примеров, что русские помещики, сколько на вид ни
казались они добрыми и благородными, но с своими крепостными горничными часто бывают в неприличных и гадких отношениях.
Здесь мне
кажется возможным сказать несколько слов об этой комнате; она была хоть и довольно большая, но совершенно
не походила на масонскую спальню Крапчика; единственными украшениями этой комнаты служили: прекрасный портрет английского поэта Эдуарда Юнга [Юнг Эдуард (1683—1765) — английский поэт, автор известной поэмы «Жалобы или Ночные думы» («Ночи»).], написанный с него в его молодости и представлявший мистического поэта с длинными волосами, со склоненною несколько набок печальною головою, с простертыми на колена руками, персты коих были вложены один между другого.
Пошел!..» Кучер, наконец,
не стал сдерживать лошадей, и те, очень,
кажется, довольные, что могут поразмяться, несмя несли, и больше всех заявляла себя передовая лошадь: она, как будто бы даже играя, то понуривала своей породистой головой, то вытягивала ее вверх и в то же время ни разу
не сбилась с пути.
Сусанна на первых порах была удивлена и смущена таким предложением: конечно, ей бесконечно хотелось увидать поскорее мать, но в то же время ехать с Егором Егорычем, хоть и
не молодым, но все-таки мужчиной, ей
казалось несколько страшно.
—
Не думаю, чтоб очень сильно! — протянул Крапчик,
кажется, начавший уже догадываться, зачем Егор Егорыч скачет в Москву, а
не прямо едет в Петербург, и решивший за то преподнесть ему нечто
не совсем приятное. — Тут много по поводу их отъезда рассказывают…
Но последнее время записка эта исчезла по той причине, что вышесказанные три комнаты наняла приехавшая в Москву с дочерью адмиральша, видимо, выбиравшая уединенный переулок для своего местопребывания и желавшая непременно нанять квартиру у одинокой женщины и пожилой, за каковую она и приняла владетельницу дома; но Миропа Дмитриевна Зудченко вовсе
не считала себя пожилою дамою и всем своим знакомым доказывала, что у женщины никогда
не надобно спрашивать, сколько ей лет, а должно смотреть, какою она
кажется на вид; на вид же Миропа Дмитриевна, по ее мнению,
казалась никак
не старее тридцати пяти лет, потому что если у нее и появлялись седые волосы, то она немедля их выщипывала; три — четыре выпавшие зуба были заменены вставленными; цвет ее лица постоянно освежался разными притираньями; при этом Миропа Дмитриевна была стройна; глаза имела хоть и небольшие, но черненькие и светящиеся, нос тонкий; рот, правда, довольно широкий, провалистый, но
не без приятности; словом, всей своей физиономией она напоминала несколько мышь, способную всюду пробежать и все вынюхать, что подтверждалось даже прозвищем, которым называли Миропу Дмитриевну соседние лавочники: дама обделистая.
— Ей вдруг сделалось дурно! — объяснила, нисколько
не теряясь, адмиральша. — И вы, пожалуйста,
не заходите к ней… Она,
кажется, немножко заснула.
Адмиральша,
кажется,
не очень охотно и
не без опасения ввела ту к Людмиле, которая все еще лежала на постели и указала сестре на стул около себя. Сусанна села.
— Воздух, мне
кажется,
не совсем здоров, — заметила ему адмиральша, считавшая все свои недуги происходящими от воздуха, а
не от множества горей, которыми последнее время награждала ее судьба.
Марфин слушал капитана с нахмуренным лицом. Он вообще офицеров последнего времени недолюбливал, считая их шагистиками и больше ничего, а то, что говорил Аггей Никитич, на первых порах
показалось Егору Егорычу пошлым, а потому вряд ли даже
не с целью прервать его разглагольствование он обратился к барышням...
Миропе Дмитриевне,
кажется,
не совсем приятно было услышать это.
— Во всех отношениях, и кроме старшей, Людмилы,
кажется, у адмиральши есть другая дочь, — прехорошенькая, — я и
не воображал даже! — говорил с явным увлечением капитан.
Егор Егорыч тоже несколько мгновений помыслил о капитане, который, конечно,
показался ему дубоватым солдафоном, но
не без нравственных заложений.
Когда от Рыжовых оба гостя их уехали, Людмила ушла в свою комнату и до самого вечера оттуда
не выходила: она сердилась на адмиральшу и даже на Сусанну за то, что они, зная ее положение, хотели, чтобы она вышла к Марфину; это
казалось ей безжалостным с их стороны, тогда как она для долга и для них всем,
кажется,
не выключая даже Ченцова, пожертвовала.
В настоящий вечер она, кушая вприкуску уже пятую чашку чаю, начинала чувствовать легкую тоску от этой приятной, но все-таки отчасти мутящей жидкости, — вдруг на дворе
показалась высокая фигура капитана в шинели. Миропа Дмитриевна грустно усмехнулась, заранее предчувствуя, зачем к ней идет капитан, и крикнула ему, что она в саду, а
не в доме.
Капитан вошел в садик и
показался Миропе Дмитриевне
не таким разваренным, каким он, к великой ее досаде, являлся все последнее время.
Впрочем, прежде чем я пойду далее в моем рассказе, мне
кажется, необходимо предуведомить читателя, что отныне я буду именовать Зверева майором, и вместе с тем открыть тайну, которой читатель, может быть, и
не подозревает: Миропа Дмитриевна давно уже была, тщательно скрывая от всех, влюблена в майора, и хоть говорила с ним, как и с прочими офицерами, о других женщинах и невестах, но в сущности она приберегала его для себя…
— Что же там такое происходит? — спросил майор, первый увидав суматоху на половине Рыжовых, и
не успела ему Миропа Дмитриевна ничего ответить, как на крыльце домика
показалась, вся в белом, фигура адмиральши.
Любя подражать в одежде новейшим модам, Петр Григорьич, приехав в Петербург, после долгого небывания в нем, счел первою для себя обязанностью заказать наимоднейший костюм у лучшего портного, который и одел его буква в букву по рецепту «Сына отечества» [«Сын Отечества» — журнал, издававшийся с 1812 года Н.И.Гречем (1787—1867).], издававшегося тогда Булгариным и Гречем, и в костюме этом Крапчик —
не хочу того скрывать — вышел ужасен: его корявое и черномазое лицо от белого верхнего сюртука стало
казаться еще чернее и корявее; надетые на огромные и волосатые руки Крапчика палевого цвета перчатки
не покрывали всей кисти, а держимая им хлыстик-тросточка
казалась просто чем-то глупым.
— Я, как человек доверчивый, всегда считал Фотия и графиню друзьями своими, а они,
кажется,
не считали меня своим другом.
Когда Егор Егорыч появился в кабинете, Михаил Михайлыч сидел за работой и
казался хоть еще и бодрым, но
не столько,
кажется, по телу, сколько по духу, стариком.
Такое думание Егора Егорыча нисколько,
кажется,
не удивило Михаила Михайлыча и
не вызвало у него ни малейшей улыбки.
Тогда
кажется, что в душе все молчит,
не думаешь ни о чем; ум и память меркнут и
не представляют ничего определенного; одна воля кротко держится за представление о боге, — представление, которое
кажется неопределенным, потому что оно безусловно и что оно
не опирается ни на что в особенности.
— Может быть, и ничего! —
не отвергнул князь, но тут же и,
кажется,
не без умысла свел разговор на Крапчика, о котором отозвался
не весьма лестно.
— Я этому господину, по вашему письму, ничего
не выразил определенного, parce qu'il m'a paru etre stupide. [потому что он
показался мне глупым (франц.).]
Мне начинает
казаться, что в этом мире
не стоит ни о чем заботиться и надобно думать только о смерти и что будет там за гробом.
Он меня убедительно звал пойти с ним в церковь на Мясницкую; мне бы самой хотелось, но
не знаю, как мамаше это
покажется; и он мне говорил, что в Москве все теперь толкуют о скором пришествии антихриста и о страшном суде.
—
Не сердится, но,
кажется, огорчен до сей поры!.. Он, впрочем, никогда мне
не говорил в подробностях обо всей этой истории.
—
Не нужно того!.. Пословица говорит: сытое брюхо к ученью глухо; а кроме того, и в смысле тела нашего нездорово!.. — поучал Егор Егорыч, желавший,
кажется, прежде всего поумалить мяса в Аггее Никитиче и потом уже давать направление его нравственным заложениям.