Неточные совпадения
Наша адмиральша, сидевшая
до этого в большой гостиной и слегка там, на основании своего чина, тонировавшая, тоже выплыла вместе с другими матерями и
начала внимательно всматриваться своими близорукими глазами в танцующих, чтобы отыскать посреди их своих красоточек, но тщетно; ее досадные глаза, сколько она их ни щурила, кроме каких-то неопределенных движущихся фигур, ничего ей не представляли: физическая близорукость Юлии Матвеевны почти превосходила ее умственную непредусмотрительность.
Валерьян был принят в число братьев, но этим и ограничились все его масонские подвиги: обряд посвящения
до того показался ему глуп и смешон, что он на другой же день стал рассказывать в разных обществах, как с него снимали не один, а оба сапога, как распарывали брюки, надевали ему на глаза совершенно темные очки, водили его через камни и ямины, пугая, что это горы и пропасти, приставляли к груди его циркуль и шпагу, как потом ввели в самую ложу, где будто бы ему (тут уж Ченцов
начинал от себя прибавлять), для испытания его покорности, посыпали голову пеплом, плевали даже на голову, заставляли его кланяться в ноги великому мастеру, который при этом, в доказательство своего сверхъестественного могущества, глотал зажженную бумагу.
— Скопцы, действительно, у нас были в древности, — отвечал Евгений, — и в
начале нынешнего тысячелетия занимали даже высшие степени нашей церковной иерархии: Иоанн, митрополит киевский, родом грек, и Ефим, тоже киевский митрополит, бывший
до иночества старшим боярином при князе Изяславе […князь Изяслав (1024—1078) — великий князь киевский, сын Ярослава Мудрого.]; но это были лица единичные, случайные!..
— Вы не слыхали, куда Ченцов уехал? —
начала Катрин, измученная
до последней степени неизвестностью о дорогом ей все-таки человеке.
Егор Егорыч, став около фортепьяно, невольно
начал глядеть на Сусанну, и часто повторяемые священником слова: «мати господа моего», «мати господа вышняго», совершенно против воли его вызвали в нем воспоминание об одной из множества виденных им за границей мадонн, на которую показалась ему чрезвычайно похожею Сусанна, —
до того лицо ее было чисто и духовно.
При этом у Людмилы мысли, исполненные отчаяния,
начинали разрастаться в воображении
до гигантских размеров: «Где Ченцов?..
— Позвольте вам рекомендовать себя! —
начала она, делая почтительный и низкий реверанс перед Егором Егорычем. — Я хоть и вижу вас, когда вы приезжаете к моим постояльцам, сама, однако,
до сих пор не имела еще удовольствия быть лично с вами знакома.
— Место для этого — ваша церковь и мой дом! — объяснил,
начав уже покрикивать, Егор Егорыч. — Весь обряд должен будет произойти следующим образом, — продолжал он, заранее, как видно, все уже обдумавший, — поручителем Сусанны Николаевны будет Сверстов!.. Вас я прошу, как человека умного и масона ученого, быть ее ритором!.. Я же, как не лишенный
до сих пор звания великого мастера, исполню обязанности того!..
Супруги скоро уехали; в дороге между ними ссора продолжалась
до такой степени сильно и такими голосами, что везшие их ямщики и стоявший на запятках почтальон по временам ожидали, что господа
начнут драться, и все больше барыня, которая так и наскакивала на барина.
В чем собственно состоял гегелизм, Зинаида Ираклиевна весьма смутно ведала; но, тем не менее, в обществе, которое
до того времени делилось на масонов и волтерианцев,
начали потолковывать и о философии Гегеля [Гегель Георг-Вильгельм-Фридрих (1770—1831) — великий немецкий философ.], слух о чем достигнул и
до Егора Егорыча с самых первых дней приезда его в Москву.
Тогда все исчезло, и Егор Егорыч стал видеть перед собой окно, диван и постель, и затем,
начав усердно молиться, провел в том всю ночь
до рассвета.
— С давних веков, —
начал он, — существует для людей вопрос: что бывает с человеком после смерти его? Вопрос этот на первый взгляд может показаться праздным, ибо каждая религия решает его по-своему; но, с другой стороны, и существенным, потому что люди
до сих пор продолжают об нем беспокоиться и думать.
Министр, прочитав чрезвычайно внимательно всю бумагу от
начала до конца, сказал, более обращаясь к Егору Егорычу...
— Непременно! После обеда же берите лошадей и поезжайте! — разрешил ему Егор Егорыч, и
начал читать письмо далее, окончив которое, он отнесся к Сусанне Николаевне: — А это
до нас с тобой касается.
— Все, что зависит от меня, я сделаю и имею некоторую надежду на успех, — ответила на это Миропа Дмитриевна и повела с первого же дня незаметную, но вместе с тем ни на минуту не прерываемую атаку на мужа,
начав ее с того, что велела приготовить к обеду гораздо более вкусные блюда, чем прежде: борщ малороссийский, вареники, сосиски под капустой; мало того, подала даже будто бы где-то и случайно отысканную бутылку наливки, хотя, говоря правду, такой наливки у Миропы Дмитриевны стояло в подвале бутылок
до пятидесяти.
— Ну-с! —
начала она, уложив красивый подбородочек на кулаки своих опершихся на стол рук, которые при этом обнажились
до локтя.
Из Кельна Егор Егорыч вознамерился проехать с Сусанной Николаевной по Рейну
до Майнца, ожидая на этом пути видеть, как Сусанна Николаевна станет любоваться видами поэтической реки Германии; но недуги Егора Егорыча лишили его этого удовольствия, потому что, как только мои путники вошли на пароход, то на них подул такой холодный ветер, что Антип Ильич поспешил немедленно же увести своего господина в каюту; Сусанна же Николаевна осталась на палубе, где к ней обратился с разговором болтливейший из болтливейших эльзасцев и
начал ей по-французски объяснять, что виднеющиеся местами замки на горах называются разбойничьими гнездами, потому что в них прежде жили бароны и грабили проезжавшие по Рейну суда, и что в их даже пароход скоро выстрелят, — и действительно на одном повороте Рейна раздался выстрел.
Что касается
до Англии, то образование каменщиками в ней общества относят к
началу тысячелетия, когда Эдвин [Эдвин (585—633) — король Нортумбрии с 617 года, принявший христианство.], сын короля Адельстана, собрал первое собрание в городе Йорке; но в этом можно сомневаться, ибо документы, на коих основалось такое мнение, оказались неподлинными, и потому гораздо вероятнее заключить, что в Англию, собственно, перенесли немецкие каменотесы свой институт вместе с готическим стилем».
— Сейчас этот… —
начал Аггей Никитич с дрожащими губами и красный
до багровости, — здешний камер-юнкер оскорбил честь полка, в котором я служил… Он одной знакомой мне даме говорил, что нас, карабинеров, никто в Москве не приглашает на балы, потому что мы обыкновенно подбираем там фрукты и рассовываем их по карманам своим.
— Я пришел к вам докончить тот разговор, который мы
начали с вами поутру и в котором дошли
до Рубикона [Рубикон — ставшая нарицательной река, служившая в древности границей между Цизальпинской Галлией и Италией.], — сказал он.
Входя в дом Аггея Никитича, почтенный аптекарь не совсем покойным взором осматривал комнаты; он, кажется, боялся встретить тут жену свою; но, впрочем, увидев больного действительно в опасном положении, он забыл все и исключительно предался заботам врача; обложив в нескольких местах громадную фигуру Аггея Никитича горчичниками, он съездил в аптеку, привез оттуда нужные лекарства и, таким образом, просидел вместе с поручиком у больного
до самого утра, когда тот
начал несколько посвободнее дышать и, по-видимому, заснул довольно спокойным сном.