Неточные совпадения
До этого появление кометы Галлея
было отмечено
в 1531 и 1607 гг.] с длинным хвостом;
в обществе ходили разные тревожные слухи о
том, что с Польшей
будет снова война, что появилась повальная болезнь — грипп, от которой много умирало, и что, наконец,
было поймано и посажено
в острог несколько пророков, предвещавших скорое преставление света.
Истинный масон, крещен он или нет, всегда духом христианин, потому что догмы наши
в самом чистом виде находятся
в евангелии, предполагая, что оно не истолковывается с вероисповедными особенностями; а
то хороша
будет наша всех обретающая и всех призывающая любовь, когда мы только
будем брать из католиков, лютеран, православных, а люди других исповеданий — плевать на них, гяуры они, козлища!
Дамы тоже
были немало поражены: одни пожимали плечами, другие тупились, третьи переглядывались значительными взглядами, хотя
в то же время — нельзя этого утаить — многие из них сделали бы с величайшим удовольствием
то, что сделала теперь Клавская.
— Если бы у господина Марфина хоть на копейку
было в голове мозгу, так он должен
был бы понимать, какого сорта птица Крапчик: во-первых-с (это уж советник начал перечислять по пальцам) — еще
бывши гатчинским офицером, он наушничал Павлу на товарищей и за
то, когда Екатерина умерла, получил
в награду двести душ.
Цель
была достигнута: Катрин все это стихотворение от первого до последнего слова приняла на свой счет и даже выражения: «неправедные ночи» и «мучительные сны». Радость ее при этом
была так велика, что она не
в состоянии
была даже скрыть
того и, обернувшись к Ченцову, проговорила...
— Нет! — успокоил ее Марфин. — И я сказал это к
тому, что если хоть малейшее зернышко
есть чего-нибудь подобного
в вашей душе,
то надобно поспешить его выкинуть, а
то оно произрастет и, пожалуй, даст плоды.
Людмила, кажется, и не расслушала Марфина, потому что
в это время как бы с некоторым недоумением глядела на Ченцова и на Катрин, и чем оживленнее промеж них шла беседа,
тем недоумение это увеличивалось
в ней. Марфин, между
тем,
будучи весь охвачен и ослеплен сияющей, как всегда ему это казалось, красотой Людмилы, продолжал свое...
То, что он
был хоть и совершенно идеально, но при всем
том почти безумно влюблен
в Людмилу, догадывались все, не выключая и старухи-адмиральши. Людмила тоже ведала о страсти к ней Марфина, хотя он никогда ни одним звуком не намекнул ей об этом. Но зато Ченцов по этому поводу беспрестанно подтрунивал над ней и доводил ее иногда чуть не до слез. Видя
в настоящую минуту, что он уж чересчур любезничает с Катрин Крапчик, Людмила, кажется, назло ему, решилась сама
быть более обыкновенного любезною с Марфиным.
—
В человеке, кроме души, — объяснил он, — существует еще агент, называемый «Архей» — сила жизни, и вот вы этой жизненной силой и продолжаете жить, пока к вам не возвратится душа… На это
есть очень прямое указание
в нашей русской поговорке: «души она — положим, мать, сестра, жена, невеста — не слышит по нем»… Значит, вся ее душа с ним, а между
тем эта мать или жена живет физическою жизнию, —
то есть этим Археем.
Остроумно придумывая разные фигуры, он вместе с
тем сейчас же принялся зубоскалить над Марфиным и его восторженным обожанием Людмилы, на что она не без досады возражала: «Ну, да, влюблена, умираю от любви к нему!» — и
в то же время взглядывала и на стоявшего у дверей Марфина, который, опершись на косяк, со сложенными, как Наполеон, накрест руками, и подняв, по своей манере, глаза вверх, весь
был погружен
в какое-то созерцательное состояние; вылетавшие по временам из груди его вздохи говорили, что у него невесело на душе; по-видимому, его более всего возмущал часто раздававшийся громкий смех Ченцова, так как каждый раз Марфина при этом даже подергивало.
— Негде мне!.. Я на одиночке!.. Сани у меня узкие! — пробормотал Марфин и поспешил уйти: он очень сердит
был на племянника за бесцеремонный и тривиальный тон, который позволял себе
тот в обращении с Людмилой.
Дама обиделась,
тем более, что у нее вряд ли не
было такого намерения,
в котором он ее заподозрил.
Комнату свою он, вставая каждый день
в шесть часов утра, прибирал собственными руками,
то есть мел
в ней пол, приносил дров и затапливал печь, ходил лично на колодезь за водой и, наконец, сам чистил свое платье.
Про Антипа Ильича все знали, что аккуратности, кротости и богомолья он
был примерного и, состоя тоже вместе с барином
в масонстве, носил
в оном звание титулярного члена [
То есть члена, который не
в состоянии
был платить денежных повинностей.
Марфин сначала вспыхнул, а потом сильно нахмурился; Ченцов не ошибся
в расчете: Егору Егорычу более всего
был тяжел разговор с племянником о масонстве, ибо он
в этом отношении считал себя много и много виноватым;
в дни своих радужных чаяний и надежд на племянника Егор Егорыч предполагал образовать из него искреннейшего, душевного и глубоко-мысленного масона; но, кроме
того духовного восприемства, думал сделать его наследником и всего своего материального богатства, исходатайствовав вместе с
тем, чтобы к фамилии Ченцов
была присоединена фамилия Марфин по
тому поводу, что Валерьян
был у него единственный родственник мужского пола.
Валерьян
был принят
в число братьев, но этим и ограничились все его масонские подвиги: обряд посвящения до
того показался ему глуп и смешон, что он на другой же день стал рассказывать
в разных обществах, как с него снимали не один, а оба сапога, как распарывали брюки, надевали ему на глаза совершенно темные очки, водили его через камни и ямины, пугая, что это горы и пропасти, приставляли к груди его циркуль и шпагу, как потом ввели
в самую ложу, где будто бы ему (тут уж Ченцов начинал от себя прибавлять), для испытания его покорности, посыпали голову пеплом, плевали даже на голову, заставляли его кланяться
в ноги великому мастеру, который при этом,
в доказательство своего сверхъестественного могущества, глотал зажженную бумагу.
Егор Егорыч, не меньше своих собратий сознавая свой проступок, до
того вознегодовал на племянника, что, вычеркнув его собственноручно из списка учеников ложи, лет пять после
того не пускал к себе на глаза; но когда Ченцов увез из монастыря молодую монахиню, на которой он обвенчался
было и которая, однако, вскоре его бросила и убежала с другим офицером, вызвал сего последнего на дуэль и,
быв за
то исключен из службы, прислал обо всех этих своих несчастиях дяде письмо, полное отчаяния и раскаяния,
в котором просил позволения приехать, — Марфин не выдержал характера и разрешил ему это.
— Это несомненно, что великий маг и волшебник Калиостро масон
был, — продолжал между
тем настоящую беседу Ченцов, — нам это сказывал наш полковой командир, бывший прежде тоже ярым масоном; и он говорил, что Калиостро принадлежал к секте иллюминатов [Иллюминаты — последователи религиозно-мистического учения Адама Вейсгаупта (1748—1830), основавшего тайное общество
в 1776 г.].
Есть такая секта?
— Ну, это, дядя, вы ошибаетесь! — начал
тот не таким уж уверенным тоном. — Золота я и
в царстве небесном пожелаю, а
то сидеть там все под деревцами и кушать яблочки — скучно!.. Женщины там тоже, должно
быть, все из старых монахинь…
Он хорошо понимал, что
в Ченцове сильно бушевали грубые, плотские страсти, а кроме
того, и разум его
был омрачен мелкими житейскими софизмами.
Подписанное Егором Егорычем имя
было его масонский псевдоним, который он еще прежде открыл Людмиле. Положив свое послание вместе с белыми женскими перчатками
в большой непроницаемый конверт, он кликнул своего камердинера.
Тот вошел.
Тщательно скрывая от дочерей положение несчастной горничной, она спешила ее отправить
в деревню, и при этом не только что не бранила бедняжку, а, напротив, утешала, просила не падать духом и беречь себя и своего будущего ребенка, а сама между
тем приходила
в крайнее удивление и восклицала: «Этого я от Аннушки (или Паши какой-нибудь) никак не ожидала, никак!» Вообще Юлия Матвеевна все житейские неприятности — а у нее их
было немало — встречала с совершенно искренним недоумением.
В голову даже не приходило!» — повторяла она многократно, словно будто бы
была молоденькая смольнянка, только что впервые открывшая глаза на божий мир и на
то, что
в нем творится.
Озлоблению его при этом пределов не
было: проклиная бар своих и гостей ихних, он подливал, иногда по неимению, а иногда и из досады,
в котлеты, вместо масла, воды; жареное или не дожаривал или совсем пережаривал;
в сбитые сливки — вероятно, для скорости изготовления — подбавлял немного мыла; но, несмотря на
то, ужин и подаваемое к нему отвратительное вино уничтожались дочиста.
В то утро, которое я
буду теперь описывать,
в хаотическом доме
было несколько потише, потому что старуха, как и заранее предполагала, уехала с двумя младшими дочерьми на панихиду по муже, а Людмила, сказавшись больной, сидела
в своей комнате с Ченцовым: он прямо от дяди проехал к Рыжовым. Дверь
в комнату
была несколько притворена. Но прибыл Антип Ильич и вошел
в совершенно пустую переднюю. Он кашлянул раз, два; наконец к нему выглянула одна из горничных.
Марфин хоть и подозревал
в своем камердинере наклонность к глубоким размышлениям, но вряд ли это
было так: старик, впадая
в задумчивость, вовсе, кажется, ничего не думал, а только прислушивался к разным болестям своим —
то в спине,
то в руках,
то в ногах.
Между
тем в Людмиле
была страсть к щеголеватости во всем:
в туалете,
в белье,
в убранстве комнаты; тогда как Сусанна почти презирала это, и
в ее спальне
был только большой образ с лампадкой и довольно жесткий диван, на котором она спала; Муза тоже мало занималась своей комнатой, потому что никогда почти не оставалась
в ней, но, одевшись, сейчас же сходила вниз, к своему фортепьяно.
В сущности, все три сестры имели одно общее семейное сходство; все они, если можно так выразиться,
были как бы не от мира сего: Муза воздыхала о звуках, и не о
тех, которые раздавались
в ее игре и игре других, а о каких-то неведомых, далеких и когда-то ею слышанных.
Тактика Ченцова
была не скрывать перед женщинами своих любовных похождений, а, напротив, еще выдумывать их на себя, — и удивительное дело: он не только что не падал
тем в их глазах, но скорей возвышался и поселял
в некоторых желание отбить его у других. Людмила, впрочем,
была, по-видимому, недовольна его шутками и все продолжала взад и вперед ходить по комнате.
Чтобы хоть сколько-нибудь себя успокоить, Егор Егорыч развернул библию, которая, как нарочно, открылась на Песне песней Соломона. Напрасно Егор Егорыч, пробегая поэтические и страстные строки этой песни, усиливался воображать, как прежде всегда он и воображал, что упоминаемый там жених — Христос, а невеста — церковь. Но тут (Егор Егорыч
был уверен
в том) дьявол мутил его воображение, и ему представлялось, что жених — это он сам, а невеста — Людмила. Егор Егорыч рассердился на себя, закрыл библию и крикнул...
Его намерение
было ехать к сенатору, чтобы на
том сорвать вспыхнувшую
в нем досаду, доходящую почти до озлобления, и вместе с
тем, под влиянием своих масонских воззрений, он мысленно говорил себе: «Нетерпелив я и строптив, очень строптив!»
— И не
были ли вы там ранены?.. Я припоминаю это по своей службе
в штабе! — продолжал сенатор, желая
тем, конечно, сказать любезность гостю.
— Очень не скоро!.. Сначала я
был совершенно хром, и уж потом, когда мы гнали назад Наполеона и я следовал
в арьергарде за армией, мне
в Германии сказали, что для
того, чтобы воротить себе ногу, необходимо снова ее сломать… Я согласился на это… Мне ее врачи сломали, и я опять стал с прямой ногой.
—
Есть господа, которые оправдывают его
тем, — продолжал
тот, — что своего состояния у него нет, жена больна, семейство большое, сыновья служат
в кавалергардах; но почему же не
в армии?.. Почему?
— Не сказал!.. Все это, конечно, вздор, и тут одно важно, что хотя Марфина
в Петербурге и разумеют все почти за сумасшедшего, но у него
есть связи при дворе… Ему племянницей, кажется, приходится одна фрейлина там…
поет очень хорошо русские песни… Я слыхал и видал ее — недурна! — объяснил сенатор а затем пустился посвящать своего наперсника
в разные тонкие комбинации о
том, что такая-то часто бывает у таких-то, а эти, такие, у такого-то, который имеет влияние на такого-то.
Правитель дел поспешил позвать заседателя из залы, и когда
тот вошел,
то оказался
тем отчисленным от службы заседателем, которого мы видели на балу у предводителя и который
был по-прежнему
в ополченском мундире. Наружный вид заседателя произвел довольно приятное впечатление на графа.
— Вы обвиняетесь
в том, что при проезде через деревню Ветриху съели целый ушат капусты, — следовало бы договорить сенатору, но он не
в состоянии
был того сделать и выразился так: — Издержали ушат капусты.
— Ваше высокопревосходительство! — начал Дрыгин тоном благородного негодования. — Если бы я
был не человек, а свинья, и уничтожил бы
в продолжение нескольких часов целый ушат капусты,
то умер бы, а я еще жив!
Клавская действительно прежде ужасно кокетничала с молодыми людьми, но последнее время вдруг перестала совершенно обращать на них внимание; кроме
того, и во внешней ее обстановке произошла большая перемена: прежде она обыкновенно выезжала
в общество с кем-нибудь из своих родных или знакомых,
в туалете, хоть и кокетливом, но очень небогатом, а теперь, напротив, что ни бал,
то на ней
было новое и дорогое платье; каждое утро она каталась
в своем собственном экипаже на паре серых с яблоками жеребцов, с кучером, кафтан которого кругом
был опушен котиком.
Все это некоторые объясняли прямым источником из кармана сенатора, а другие —
тем, что к m-me Клавской одновременно со Звездкиным стали забегать разные чиновники, которым угрожала опасность по ревизии; но, как бы
то ни
было,
в одном только никто не сомневался: что граф
был от нее без ума.
— Но вы
в этом случае — поймите вы — совершенно сходитесь
в мнениях с сенатором, который тоже говорит, что я слишком спешу, и все убеждал меня, что Петербург достаточно уже облагодетельствовал нашу губернию
тем, что прислал его к нам на ревизию; а я
буду там доказывать, что господин граф не годится для этого, потому что он плотоугодник и развратник, и что его, прежде чем к нам, следовало послать
в Соловки к какому-нибудь монаху для напутствования и назидания.
Если бы кто спросил,
в чем собственно состоял гений Крапчика,
то можно безошибочно отвечать, что,
будучи, как большая часть полувосточных человеков, от природы зол, честолюбив, умен внешним образом, без всяких о чем бы
то ни
было твердых личных убеждений.
Игра между партнерами началась и продолжалась
в том же духе. Ченцов
пил вино и ставил без всякого расчета карты; а Крапчик играл с еще более усиленным вниманием и
в результате выиграл тысяч десять.
Ченцов очень хорошо видел, что
в настоящие минуты она
была воск мягкий, из которого он мог вылепить все, что ему хотелось, и у него на мгновение промелькнула
было в голове блажная мысль отплатить этому подлецу Крапчику за его обыгрыванье кое-чем почувствительнее денег; но, взглянув на Катрин, он сейчас же отказался от
того, смутно предчувствуя, что смирение ее перед ним
было не совсем искреннее и только на время надетая маска.
Катрин проводила его до дверей передней, где справилась,
есть ли у него лошадь, и когда узнала, что
есть,
то прошла
в свою светлицу наверх, но заснуть долго не могла: очень уж ее сначала рассердил и огорчил Ченцов, а потом как будто бы и порадовал!..
Что-то вроде угрызения совести отозвалось
в душе Ченцова: он, почти угадывая причину болезни дяди,
в которой и себя отчасти считал виноватым, подумал
было зайти к Егору Егорычу, но не сделал этого, — ему стыдно показалось явиться к
тому в пьяном виде.
Все это gnadige Frau подала мужу собственноручно, и из
того, что он прежде всего
выпил сряду три рюмки водки, она заключила, что Сверстов
был сильно не
в духе.
Дело
в том, что она вступила
в брак со Сверстовым уже вдовою;
в первом же замужестве
была за лютеранским пастором
в Ревеле, который тоже
пил и довольно много, но только благородное баварское пиво, выписываемое им бочками из-за границы.
— Купец русский, — заметила с презрением gnadige Frau: она давно и очень сильно не любила торговых русских людей за
то, что они действительно многократно обманывали ее и особенно при продаже дамских материй, которые через неделю же у ней, при всей бережливости
в носке, делались тряпки тряпками; тогда как — gnadige Frau без чувства не могла говорить об этом, — тогда как платье, которое она сшила себе
в Ревеле из голубого камлота еще перед свадьбой,
было до сих пор новешенько.
Gnadige Frau сомнительно покачала головой: она очень хорошо знала, что если бы Сверстов и нашел там практику, так и
то, любя больше лечить или бедных, или
в дружественных ему домах, немного бы приобрел; но, с другой стороны, для нее
было несомненно, что Егор Егорыч согласится взять
в больничные врачи ее мужа не иначе, как с жалованьем, а потому gnadige Frau, деликатная и честная до щепетильности, сочла для себя нравственным долгом посоветовать Сверстову прибавить
в письме своем, что буде Егор Егорыч хоть сколько-нибудь найдет неудобным учреждать должность врача при своей больнице,
то, бога ради, и не делал бы
того.