— Да, он мне очень предан; он меня обыкновенно провожал от Имплевых домой; я ему всегда давала по гривенничку
на чай, и он за это получил ко мне какую-то фанатическую любовь, так что я здесь гораздо безопаснее, чем в какой-нибудь гостинице, — говорила m-me Фатеева, но сама, как видно, думала в это время совсем об другом.
Неточные совпадения
Предусмотрительный Плавин купил
на театральные деньги четверку
чаю, несколько фунтов сахару и, кроме того, с какою-то ему уж одному известною целью, бутылку рому и бутылку водки.
— В Москву, — отвечал Павел совершенно покойно и, усевшись
на свое место, как бы ничего особенного в начавшемся разговоре не заключалось, обратился к ключнице, разливавшей тут же в комнате
чай, и сказал: — Дай мне, пожалуйста,
чаю, но только покрепче и погорячей!
— За что же ты сердишься-то и дуешься? — прикрикнул он наконец
на сына, когда вечером они снова сошлись пить
чай.
— Была, — отвечал Макар Григорьев и потом, заметив, что утомление и тоска
на лице Павла как бы увеличились, он прибавил: — Что же я за дурак этакой, вам покушать,
чай, надо.
Павел велел Ивану подать
чаю и трубок. Анну Ивановну, как самую почетную гостью, посадили
на диване; около нее сел почти с каким-то благоговением Неведомов.
На другой день поутру Павел, по обыкновению, пришел к m-me Фатеевой пить
чай и несколько даже поприготовился поэффектнее рассказать ей ночное происшествие; но он увидел, что Клеопатра Петровна сидела за чайным прибором с каким-то окаменелым лицом. Свойственное ей прежнее могильное выражение лица так и подернуло, точно флером, все черты ее.
Иван сидел за столом и пил с горничной Клеопатры Петровны
чай; Маша была
на этот раз вся в слезах; Иван — угрюм.
В час они садились обедать; а после обеда Вихров обыкновенно разлегался в кабинете
на диване, а Добров усаживался около него в креслах. Заметив, что Добров, как все остановившиеся пьяницы, очень любит
чай, Павел велел ему подавать после обеда, — и Гаврило Емельяныч этого
чаю выпивал вприкуску чашек по десяти и при этом беспрестанно вел разные россказни.
— Она самая и есть, — отвечал священник. — Пострамленье кажись, всего женского рода, — продолжал он, — в аду между блудницами и грешницами,
чаю, таких бесстыжих женщин нет… Приведут теперь в стан наказывать какого-нибудь дворового человека или мужика. «Что, говорит, вам дожидаться; высеки вместо мужа-то при мне: я посмотрю!» Того разложат, порют, а она сидит тут, упрет толстую-то ручищу свою в колено и глядит
на это.
Вихров еще несколько времени потолковал с Аленой Сергеевной, расспросил ее —
на каком кладбище похоронен Макар Григорьев, дал ей денег
на поминовение об нем и, наконец, позвал Грушу и велел ей, чтобы она напоила Алену Сергеевну
чаем.
— Я вот по милости его и ношу этот почетный орден! — прибавила Катишь и указала
на крест свой. — Сейчас вам
чаю подадут! — заключила она и ушла.
Точно по огню для Вихрова пробежали эти два-три месяца, которые он провел потом в Воздвиженском с Мари: он с восторгом смотрел
на нее, когда они поутру сходились
чай пить; с восторгом видел, как она, точно настоящая хозяйка, за обедом разливала горячее; с восторгом и подолгу взглядывал
на нее, играя с ней по вечерам в карты.
Тут был на эпиграммы падкий, // На всё сердитый господин: //
На чай хозяйский слишком сладкий, // На плоскость дам, на тон мужчин, // На толки про роман туманный, // На вензель, двум сестрицам данный, // На ложь журналов, на войну, // На снег и на свою жену. //……………………………………
Однако же, встречаясь с ним, он всякий раз ласково жал ему руку и приглашал его
на чай, так что старый повытчик, несмотря на вечную неподвижность и черствое равнодушие, всякий раз встряхивал головою и произносил себе под нос: «Надул, надул, чертов сын!»
У них много: они сейчас дадут, как узнают, что это для Ильи Ильича. Если б это было ей на кофе,
на чай, детям на платье, на башмаки или на другие подобные прихоти, она бы и не заикнулась, а то на крайнюю нужду, до зарезу: спаржи Илье Ильичу купить, рябчиков на жаркое, он любит французский горошек…
Неточные совпадения
Смеркалось;
на столе, блистая, // Шипел вечерний самовар, // Китайский чайник нагревая; // Под ним клубился легкий пар. // Разлитый Ольгиной рукою, // По чашкам темною струею // Уже душистый
чай бежал, // И сливки мальчик подавал; // Татьяна пред окном стояла, //
На стекла хладные дыша, // Задумавшись, моя душа, // Прелестным пальчиком писала //
На отуманенном стекле // Заветный вензель О да Е.
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И
на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит
на подносе
чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —
Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы хорошо было жить с другом
на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, [Бельведер — буквально: прекрасный вид; здесь: башня
на здании.] что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером
чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.
— Как же бы это сделать? — сказала хозяйка. — Рассказать-то мудрено, поворотов много; разве я тебе дам девчонку, чтобы проводила. Ведь у тебя,
чай, место есть
на козлах, где бы присесть ей.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару
чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом,
на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц
на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все то же, что и везде; только и разницы, что
на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.