— Тогда они устно слышали от
него учение, а мы ныне из книг божественных оное почерпаем: нас, священников, и философии греческой учили, и риторике, и истории церкви христианской, — нам можно разуметь священное писание; а что же их поп и учитель — какое ученье имел? Он — такой же мужик, только плутоватей других!
Неточные совпадения
У
него никогда не было никакой гувернантки, изобретающей приличные для
его возраста causeries [легкий разговор, болтовня (франц.).] с
ним;
ему никогда никто не читал детских книжек, а
он прямо схватился за кой-какие романы и путешествия, которые нашел на полке у отца в кабинете; словом, ничто как бы не лелеяло и не поддерживало в
нем детского возраста, а скорей игра и
учение все задавали
ему задачи больше
его лет.
По ней
он еще мальчишкой учился у дьячка, к которому отдавали
его на целую зиму и лето. Дьячок раз тридцать выпорол
его, но ничему не выучил, и к концу
ученья счел за лучшее заставить
его пасти овец своих.
— Нет, вы лучше хорошенько поговейте; вам лучше бог поможет в
учении, — вмешалась в разговор Евлампия Матвеевна, немного жеманничая. Она всегда, говоря с Павлом, немного жеманилась: велик уж
он очень был; совершенно на мальчика не походил.
— Православное
учение, — говорил настоятель каким-то даже расслабленным голосом, — ежели кто окунется в
него духом, то, как в живнодальном источнике, получит в
нем и крепость, и силу, и здравие!..
С Вихровым продолжалось тоскливое и бессмысленное состояние духа. Чтобы занять себя чем-нибудь,
он начал почитывать кой-какие романы. Почти во все время университетского
учения замолкнувшая способность фантазии — и в
нем самом вдруг начала работать, и
ему вдруг захотелось что-нибудь написать: дум, чувств, образов в голове довольно накопилось, и
он сел и начал писать…
— Прежде всего — вы желали знать, — начал Абреев, — за что вы обвиняетесь… Обвиняетесь вы, во-первых, за вашу повесть, которая, кажется, называется: «Да не осудите!» — так как в ней вы хотели огласить и распространить
учения Запада, низвергнувшие в настоящее время весь государственный порядок Франции; во-вторых, за ваш рассказ, в котором вы идете против существующего и правительством признаваемого крепостного права, — вот все обвинения, на вас взводимые; справедливы ли
они или нет, я не знаю.
На
его вопрос, сделанный
им мне по этому предмету довольно ловко, я откровенно
ему сказал, что я пантеист [Пантеист — последователь религиозно-философского
учения, отождествляющего бога с природой, рассматривающего божество как совокупность законов природы.] и что ничем больше этого быть не могу.
— Ежели бы я был член святейшего синода, — отвечал священник, — то я прямо подал бы мнение, что никакого раскола у нас быть совсем не должно! Что
он такое за
учение? На каком вселенском соборе был рассматриваем и утверждаем?.. Значит, одно только невежество в
нем укрывается; а дело правительства — не допускать того, а, напротив, просвещать народ!
Между тем она, по страстной, нервной натуре своей, увлеклась его личностью, влюбилась в него самого, в его смелость, в самое это стремление к новому, лучшему — но не влюбилась в
его учение, в его новые правды и новую жизнь, и осталась верна старым, прочным понятиям о жизни, о счастье. Он звал к новому делу, к новому труду, но нового дела и труда, кроме раздачи запрещенных книг, она не видела.
В первой комнате, с большой выступающей облезлой печью и двумя грязными окнами, стояла в одном углу черная мерка для измерения роста арестантов, в другом углу висел, — всегдашняя принадлежность всех мест мучительства, как бы в насмешку над
его учением, — большой образ Христа.
Неточные совпадения
Кутейкин. Из ученых, ваше высокородие! Семинарии здешния епархии. Ходил до риторики, да, Богу изволившу, назад воротился. Подавал в консисторию челобитье, в котором прописал: «Такой-то де семинарист, из церковничьих детей, убоялся бездны премудрости, просит от нея об увольнении». На что и милостивая резолюция вскоре воспоследовала, с отметкою: «Такого-то де семинариста от всякого
учения уволить: писано бо есть, не мечите бисера пред свиниями, да не попрут
его ногами».
Скотинин. Да коль доказывать, что
ученье вздор, так возьмем дядю Вавилу Фалелеича. О грамоте никто от
него и не слыхивал, ни
он ни от кого слышать не хотел; а какова была голоушка!
Для
них подобные исторические эпохи суть годы
учения, в течение которых
они испытывают себя в одном: в какой мере
они могут претерпеть.
Разговор этот происходил утром в праздничный день, а в полдень вывели Ионку на базар и, дабы сделать вид
его более омерзительным, надели на
него сарафан (так как в числе последователей Козырева
учения было много женщин), а на груди привесили дощечку с надписью: бабник и прелюбодей. В довершение всего квартальные приглашали торговых людей плевать на преступника, что и исполнялось. К вечеру Ионки не стало.
Начались подвохи и подсылы с целью выведать тайну, но Байбаков оставался
нем как рыба и на все увещания ограничивался тем, что трясся всем телом. Пробовали споить
его, но
он, не отказываясь от водки, только потел, а секрета не выдавал. Находившиеся у
него в
ученье мальчики могли сообщить одно: что действительно приходил однажды ночью полицейский солдат, взял хозяина, который через час возвратился с узелком, заперся в мастерской и с тех пор затосковал.