Неточные совпадения
— Я — не зря говорю. Я — человек любопытствующий. Соткнувшись с каким-нибудь ближним из простецов, но беспокойного взгляда на жизнь, я даю
ему два-три толчка в направлении, сыну моему любезном, марксистском. И всегда оказывается, что основные начала
учения сего у простеца-то как бы уже где-то под кожей имеются.
— Клюнем, — сказал Кутузов, подвигая Климу налитую рюмку, и стал обильно смазывать ветчину горчицей, настолько крепкой, что она щипала ноздри Самгина. — Обман зрения, — сказал
он, вздохнув. — Многие видят в научном социализме только
учение об экономической эволюции, и ничем другим марксизм для
них не пахнет. За ваше здоровье!
— Так вот, значит: у одних — обман зрения, у других — классовая интуиция. Ежели рабочий воспринимает
учение, ядовитое для хозяина, хозяин — буде
он не дурак — обязан несколько ознакомиться с этим
учением. Может быть, удастся подпортить
его. В Европах весьма усердно стараются подпортить, а наши юные буржуйчики тоже не глухи и не слепы. Замечаются попыточки организовать классовое самосознание, сочиняют какое-то неославянофильство, Петра Великого опрокидывают и вообще… шевелятся.
В словах
он не стеснялся, марксизм назвал «еврейско-немецким
учением о барышах», Дмитрий слушал
его нахмурясь, вопросительно посматривая на брата, как бы ожидая
его возражений и не решаясь возражать сам.
— Я — смешанных воззрений. Роль экономического фактора — признаю, но и роль личности в истории — тоже. Потом — материализм: как
его ни толкуйте, а это
учение пессимистическое, революции же всегда делались оптимистами. Без социального идеализма, без пафоса любви к людям революции не создашь, а пафосом материализма будет цинизм.
«Мы», — вспомнил
он горячее и веское словцо Митрофанова в пасхальную ночь. «Класс», — думал
он, вспоминая, что ни в деревне, когда мужики срывали замок с двери хлебного магазина, ни в Нижнем Новгороде, при встрече царя,
он не чувствовал раскольничьей правды
учения в классовой структуре государства.
— Ты «Размышления Якова Тобольского», иначе — Уральца, не читал? Помнишь, — рукопись, которую в Самаре купил. Не читал? Ну — конечно. Возьми, прочитай! Сам-то Уралец размышляет плохо, но
он изложил
учение Татариновой, — была такая монтанка, основательница секты купидонов…
Достал из чемодана несколько книг, в предисловии к одной из
них глаза поймали фразу: «Мы принимаем все религии, все мистические
учения, только бы не быть в действительности».
— Докажите… Дайте мне понять, какую идею-силу воплощал
он в себе, какие изменения в жизни вызвала эта идея? Вы с
учением Гюйо знакомы, да?
— Возвращаясь к Толстому — добавлю:
он учил думать, если можно назвать
учением его мысли вслух о себе самом. Но
он никогда не учил жить, не учил этому даже и в так называемых произведениях художественных, в словесной игре, именуемой искусством… Высшее искусство — это искусство жить в благолепии единства плоти и духа. Не отрывай чувства от ума, иначе жизнь твоя превратится в цепь неосмысленных случайностей и — погибнешь!
— XIX век — век пессимизма, никогда еще в литературе и философии не было столько пессимистов, как в этом веке. Никто не пробовал поставить вопрос: в чем коренится причина этого явления? А она — совершенно очевидна: материализм! Да, именно —
он! Материальная культура не создает счастья, не создает. Дух не удовлетворяется количеством вещей, хотя бы
они были прекрасные. И вот здесь — пред
учением Маркса встает неодолимая преграда.
Каждый раз, когда
он думал о большевиках, — большевизм олицетворялся пред
ним в лице коренастого, спокойного Степана Кутузова. За границей существовал основоположник этого
учения, но Самгин все еще продолжал называть
учение это фантастической системой фраз, а Владимира Ленина мог представить себе только как интеллигента, книжника, озлобленного лишением права жить на родине, и скорее голосом, чем реальным человеком.
— Для меня лично корень вопроса этого, смысл
его лежит в противоречии интернационализма и национализма. Вы знаете, что немецкая социал-демократия своим вотумом о кредитах на войну скомпрометировала интернациональный социализм, что Вандервельде усилил эту компрометацию и что еще раньше поведение таких социалистов, как Вивиани, Мильеран, Бриан э цетера, тоже обнаружили, как бессильна и как, в то же время, печально гибка этика социалистов. Не выяснено: эта гибкость — свойство людей или
учения?
Они шагали на
ученье, поблескивая штыками, шли на вокзалы, сопровождаемые медным ревом оркестров, вереницы раненых тянулись куда-то в сопровождении сестер милосердия.
Между тем она, по страстной, нервной натуре своей, увлеклась его личностью, влюбилась в него самого, в его смелость, в самое это стремление к новому, лучшему — но не влюбилась в
его учение, в его новые правды и новую жизнь, и осталась верна старым, прочным понятиям о жизни, о счастье. Он звал к новому делу, к новому труду, но нового дела и труда, кроме раздачи запрещенных книг, она не видела.
Неточные совпадения
Кутейкин. Из ученых, ваше высокородие! Семинарии здешния епархии. Ходил до риторики, да, Богу изволившу, назад воротился. Подавал в консисторию челобитье, в котором прописал: «Такой-то де семинарист, из церковничьих детей, убоялся бездны премудрости, просит от нея об увольнении». На что и милостивая резолюция вскоре воспоследовала, с отметкою: «Такого-то де семинариста от всякого
учения уволить: писано бо есть, не мечите бисера пред свиниями, да не попрут
его ногами».
Скотинин. Да коль доказывать, что
ученье вздор, так возьмем дядю Вавилу Фалелеича. О грамоте никто от
него и не слыхивал, ни
он ни от кого слышать не хотел; а какова была голоушка!
Для
них подобные исторические эпохи суть годы
учения, в течение которых
они испытывают себя в одном: в какой мере
они могут претерпеть.
Разговор этот происходил утром в праздничный день, а в полдень вывели Ионку на базар и, дабы сделать вид
его более омерзительным, надели на
него сарафан (так как в числе последователей Козырева
учения было много женщин), а на груди привесили дощечку с надписью: бабник и прелюбодей. В довершение всего квартальные приглашали торговых людей плевать на преступника, что и исполнялось. К вечеру Ионки не стало.
Начались подвохи и подсылы с целью выведать тайну, но Байбаков оставался
нем как рыба и на все увещания ограничивался тем, что трясся всем телом. Пробовали споить
его, но
он, не отказываясь от водки, только потел, а секрета не выдавал. Находившиеся у
него в
ученье мальчики могли сообщить одно: что действительно приходил однажды ночью полицейский солдат, взял хозяина, который через час возвратился с узелком, заперся в мастерской и с тех пор затосковал.