В чем состояла особенность
его учения, Левин не понял, потому что и не трудился понимать: он видел, что Метров, так же как и другие, несмотря на свою статью, в которой он опровергал учение экономистов, смотрел всё-таки на положение русского рабочего только с точки зрения капитала, заработной платы и ренты.
Неточные совпадения
Он был верующий человек, интересовавшийся религией преимущественно в политическом смысле, а новое
учение, позволявшее себе некоторые новые толкования, потому именно, что
оно открывало двери спору и анализу, по принципу было неприятно
ему.
Он прежде относился холодно и даже враждебно к этому новому
учению и с графиней Лидией Ивановной, увлекавшеюся
им, никогда не спорил, а старательно обходил молчанием ее вызовы.
Но помощь Лидии Ивановны всё-таки была в высшей степени действительна: она дала нравственную опору Алексею Александровичу в сознании ее любви и уважения к
нему и в особенности в том, что, как ей утешительно было думать, она почти обратила
его в христианство, то есть из равнодушно и лениво верующего обратила
его в горячего и твердого сторонника того нового объяснения христианского
учения, которое распространилось в последнее время в Петербурге.
— Когда же ходить по будням? У
них тоже
ученье. И вам
ученье, сударь, идите.
Левину досадно было и на Степана Аркадьича за то, что по
его беспечности не
он, а мать занималась наблюдением за преподаванием, в котором она ничего не понимала, и на учителей за то, что
они так дурно учат детей; но свояченице
он обещался вести
учение, как она этого хотела.
И Левин стал осторожно, как бы ощупывая почву, излагать свой взгляд.
Он знал, что Метров написал статью против общепринятого политико-экономического
учения, но до какой степени
он мог надеяться на сочувствие в
нем к своим новым взглядам,
он не знал и не мог догадаться по умному и спокойному лицу ученого.
И уже не давая Левину досказать свою мысль, Метров начал излагать
ему особенность своего
учения.
Мысли казались
ему плодотворны, когда
он или читал или сам придумывал опровержения против других
учений, в особенности против материалистического; но как только
он читал или сам придумывал разрешение вопросов, так всегда повторялось одно и то же.
Но, прочтя потом историю церкви католического писателя и историю церкви православного писателя и увидав, что обе церкви, непогрешимые по сущности своей, отрицают одна другую,
он разочаровался и в Хомяковском
учении о церкви, и это здание рассыпалось таким же прахом, как и философские постройки.
«Но могу ли я верить во всё, что исповедует церковь?» думал
он, испытывая себя и придумывая всё то, что могло разрушить
его теперешнее спокойствие.
Он нарочно стал вспоминать те
учения церкви, которые более всего всегда казались
ему странными и соблазняли
его. «Творение? А я чем же объяснял существование? Существованием? Ничем? — Дьявол и грех? — А чем я объясняю зло?.. Искупитель?..
Между тем она, по страстной, нервной натуре своей, увлеклась его личностью, влюбилась в него самого, в его смелость, в самое это стремление к новому, лучшему — но не влюбилась в
его учение, в его новые правды и новую жизнь, и осталась верна старым, прочным понятиям о жизни, о счастье. Он звал к новому делу, к новому труду, но нового дела и труда, кроме раздачи запрещенных книг, она не видела.
В первой комнате, с большой выступающей облезлой печью и двумя грязными окнами, стояла в одном углу черная мерка для измерения роста арестантов, в другом углу висел, — всегдашняя принадлежность всех мест мучительства, как бы в насмешку над
его учением, — большой образ Христа.
Неточные совпадения
Кутейкин. Из ученых, ваше высокородие! Семинарии здешния епархии. Ходил до риторики, да, Богу изволившу, назад воротился. Подавал в консисторию челобитье, в котором прописал: «Такой-то де семинарист, из церковничьих детей, убоялся бездны премудрости, просит от нея об увольнении». На что и милостивая резолюция вскоре воспоследовала, с отметкою: «Такого-то де семинариста от всякого
учения уволить: писано бо есть, не мечите бисера пред свиниями, да не попрут
его ногами».
Скотинин. Да коль доказывать, что
ученье вздор, так возьмем дядю Вавилу Фалелеича. О грамоте никто от
него и не слыхивал, ни
он ни от кого слышать не хотел; а какова была голоушка!
Для
них подобные исторические эпохи суть годы
учения, в течение которых
они испытывают себя в одном: в какой мере
они могут претерпеть.
Разговор этот происходил утром в праздничный день, а в полдень вывели Ионку на базар и, дабы сделать вид
его более омерзительным, надели на
него сарафан (так как в числе последователей Козырева
учения было много женщин), а на груди привесили дощечку с надписью: бабник и прелюбодей. В довершение всего квартальные приглашали торговых людей плевать на преступника, что и исполнялось. К вечеру Ионки не стало.
Начались подвохи и подсылы с целью выведать тайну, но Байбаков оставался
нем как рыба и на все увещания ограничивался тем, что трясся всем телом. Пробовали споить
его, но
он, не отказываясь от водки, только потел, а секрета не выдавал. Находившиеся у
него в
ученье мальчики могли сообщить одно: что действительно приходил однажды ночью полицейский солдат, взял хозяина, который через час возвратился с узелком, заперся в мастерской и с тех пор затосковал.