— Я тут ничего не говорю о князе и объясняю только различие между своими словами и чужими, — отвечал Миклаков, а сам с собой в это время думал: «Женщине если только намекнуть, что какой-нибудь мужчина не умен, так она через неделю убедит себя, что
он дурак набитейший». — Ну, а как вы думаете насчет честности князя? — продолжал он допрашивать княгиню.
За такого рода качества ему, разумеется, немало доставалось, так что от многих домов ему совсем отказали; товарищи нередко говорили
ему дурака и подлеца, но Николя не унимался и даже год от году все больше и больше начинал изливать из себя то, что получал он из внешнего мира посредством уха и глаза.
Неточные совпадения
—
Дурак! — сказал еще раз Михайло Борисович;
он никогда еще так резко не отзывался о племяннике: тот очень рассердил
его последним замечанием своим.
— Этот Елпидифор такой
дурак невыносимый… — произнес
он недовольным голосом.
— Дурная нравственность passe encore! [еще может пройти! (франц.).] — начала она, делая ударение на каждом почти слове. — От дурной нравственности человек может поправиться; но когда кто
дурак и занимает высокую должность, так тут ничем не поправишь, и такого
дурака надобно выгнать… Так вы это и скажите вашим старичкам — понравится
им это или нет.
— Не нужно-с! Не нужно! — ответил вдруг Елпидифор Мартыныч, кинув быстрый взгляд на деньги и отстраняя
их своей рукой от себя. — Я не из корысти спасал больную, а прежде всего — по долгу врача, а потом и для того, чтобы вы оба устыдились и не на каждом бы перекрестке кричали, что я
дурак и идиот: бывают обстоятельства, что и идиоты иногда понадобятся!
«Вот дурак-то я!» — говорил
он сам с собой, повертываясь с одного бока на другой.
— Да и верить тому нельзя, — перебила
его Анна Юрьевна: — меня по чувству в молодости только и любил один мужчина, да и то потому, что
дурак был!
— Состояния, однако, требует?.. Не
дурак, значит,
он.
— Какой
дурак!..
Он очень умный и расчетливый человек, но это бог с
ним! Я
ему дам; а главное, скажи, как по нашим законам: могу я всегда отделаться от
него?
Он твердо был уверен, что Елену поддул и настроил Жуквич, и не для того, чтобы добыть через нее денег своим собратьям, а просто положить
их себе в карман, благо в России много
дураков, которые верили
его словам.
— Да, папа!.. Дайте ей место! Мы этим чудесно насолим князю Григорову: пускай
он не говорит, что Оглоблины
дураки набитые.
Николя лучше, чем отец
его, понимал почтенного правителя дел и, догадываясь, что тот был
дурак великий, нисколько с
ним не церемонился и даже, когда Феодосий Иваныч приходил к
ним обедать и, по обыкновению своему, в ожидании, пока сядут за стол, ходил, понурив голову, взад и вперед по зале, Николя вдруг налетал на
него, схватывал
его за плечи и перепрыгивал
ему через голову: как гимнаст, Николя был превосходный!
— Потому что, — продолжала она, как бы желая разъяснить свою мысль, — мужчина, который убивает себя оттого, что
его разлюбила какая-нибудь женщина, по-моему, должен быть или сумасшедший, или
дурак набитый…
— Где ж заметить-то?
Он сумасшедший, как есть, а другой, секундант
его —
дурак, я ж знаю
его!.. — горячился тот. — Я вам, Эмануил, сколько денег давал!.. Надобно ж помнить то!.. Вы были б давно ж без меня в тюрьме!.. — прибавил
он.
— Как, я
дурак? — воскликнул в свою очередь Оглоблин, откинувшись на спинку кресла. — Дайте ей бумаги!.. Как, я
дурак? — повторил
он, все еще не могши прийти в себя от подобной дерзости.
— Все равно-с! Все равно-с! — закричал на
него начальник. — Я
дурак, а!.. Я
дурак!.. Что я должен с вами сделать?
— Знал бы ты, какой
он дурак, этот Макаров, — точно оса, жужжала Елена в ухо ему. — А вон этот, который наклонился к Набокову, Шура Протопопов, забавный человечек. Набоков очень элегантный мужчина. А вообще какие все неуклюжие, серые…
— Ну, так и я тогда же подумала! Лжет он мне, бесстыжий, вот что! И приревновал он теперь меня, чтобы потом на меня свалить. Ведь
он дурак, ведь он не умеет концов хоронить, откровенный он ведь такой… Только я ж ему, я ж ему! «Ты, говорит, веришь, что я убил», — это мне-то он говорит, мне-то, это меня-то он тем попрекнул! Бог с ним! Ну постой, плохо этой Катьке будет от меня на суде! Я там одно такое словечко скажу… Я там уж все скажу!
Неточные совпадения
Бывало,
он трунил забавно, // Умел морочить
дурака // И умного дурачить славно, // Иль явно, иль исподтишка, // Хоть и
ему иные штуки // Не проходили без науки, // Хоть иногда и сам впросак //
Он попадался, как простак. // Умел
он весело поспорить, // Остро и тупо отвечать, // Порой расчетливо смолчать, // Порой расчетливо повздорить, // Друзей поссорить молодых // И на барьер поставить
их,
— Разумеется, я это очень понимаю. Экой
дурак старик! Ведь придет же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да что,
он с виду как? бодр? держится еще на ногах?
«
Он совсем
дурак! — подумал про себя Чичиков. — Оборвышу позволить, а генералу не позволить!» И вслед за таким размышлением так возразил
ему вслух:
Экой я
дурак в самом деле!» Сказавши это,
он переменил свой шотландский костюм на европейский, стянул покрепче пряжкой свой полный живот, вспрыснул себя одеколоном, взял в руки теплый картуз и бумаги под мышку и отправился в гражданскую палату совершать купчую.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и
он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» —
ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали
ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных
им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не
дурак ли я был доселе?