Неточные совпадения
Во все это
время барон то смотрел на одну из вывешенных новых ландкарт, то с нетерпением взглядывал на своего товарища; ему, должно быть, ужасно было скучно, и вообще, как видно, он
не особенно любил посещать хранилище знаний человеческих.
Генерал очень хорошо знал, что в прежнее, более суровое
время Михайло Борисович
не стал бы ему очень противодействовать и даже привел бы, вероятно, статью закона, подтверждающую желание генерала, а теперь…
Понимая, вероятно, что в лицее меня ничему порядочному
не научат, он в то же
время знал, что мне оттуда дадут хороший чин и хорошее место, а в России чиновничество до такой степени все заело, в такой мере покойнее, прочнее всего, что родители обыкновенно лучше предпочитают убить, недоразвить в детях своих человека, но только чтобы сделать из них чиновника.
Во-первых, в Петербурге действительно меха лучше и дешевле; во-вторых, мне кажется, мы настолько добрые и хорошие знакомые, что церемониться нам в подобных вещах
не следует, и смею вас заверить, что даже самые огромные денежные одолжения, по существу своему, есть в то же
время самые дешевые и ничтожные и, конечно, никогда
не могут окупить тех высоконравственных наслаждений, которые иногда люди дают друг другу и которые я в такой полноте встретил для себя в вашем семействе.
Здесь он на первых порах заметно старался сближаться с учеными и литераторами, но последнее
время и того
не стал делать, и некоторые из родных князя, посещавшие иногда княгиню, говорили, что князь все читает теперь.
Едучи в настоящем случае с железной дороги и взглядывая по
временам сквозь каретное стекло на мелькающие перед глазами дома, князь вдруг припомнил лондонскую улицу, по которой он в такой же ненастный день ехал на станцию железной дороги, чтобы уехать совсем из Лондона. Хорошо ли, худо ли он поступил в этом случае, князь до сих пор
не мог себе дать отчета в том, но только поступить таким образом заставляли его все его физические и нравственные инстинкты.
Известие, что Елена к ним сегодня заходила, явным образом порадовало его, так что он тотчас же после того сделался гораздо веселее, стал рассказывать княгине разные разности о Петербурге, острил, шутил при этом. Та, с своей стороны, заметила это и вряд ли даже
не поняла причины тому, потому что легкое облако печали налетело на ее молодое лицо и
не сходило с него ни во
время следовавшего затем обеда, ни потом…
— Ты мерзкая и негодная девчонка! — воскликнула она (в выражениях своих с дочерью госпожа Жиглинская обыкновенно
не стеснялась и называла ее иногда еще худшими именами). — У тебя на глазах мать может умирать с голоду, с холоду, а ты в это
время будешь преспокойно философствовать.
— Философствовать лучше, чем делать что-нибудь другое!.. — начала Елена и вряд ли
не хотела сказать какую-нибудь еще более резкую вещь, но в это
время раздался звонок. Елена побледнела при этом. — Марфуша, Марфуша! — крикнула она почти задыхающимся голосом. — Он войдет и в самом деле даст нам на дрова.
—
Не от всех болезней, — возразил на это сердито князь, — a genius morborum [дух недугов (лат.).] нашего
времени таков, что эти средства, по преимуществу, помогают.
Ее, по преимуществу, конфузило то, что княгиня во все это
время не проговорила с ней ни слова.
— Книжка эта довольно толстая… — продолжал князь и,
не откладывая
времени, встал и взял со стола одну из книг. — Я думаю, мы можем и начать! — повторил он.
— Поверьте вы мне-с, — продолжала она милым, но в то же
время несколько наставническим тоном, — я знаю по собственному опыту, что единственное счастье человека на земле — это труд и трудиться; а вы, князь, извините меня, ничего
не делаете…
Князь в это
время ехал
не домой, а в Английский клуб.
В это
время по столовой взад и вперед ходил, заплетаясь разбитой параличом ногою, другой князь, старый, ветхий, и все посматривал, как Григоров опоражнивал бутылку, когда же тот спросил себе еще бутылку, старик долее
не вытерпел сей возмутительной для него сцены, быстро, насколько позволяла ему параличная его нога, ушел из столовой, прошел все прочие залы, бильярдную, библиотеку и вошел, наконец, в так называемую чернокнижную комнату, где сидело довольно многочисленное общество.
Случайной же минуты увлечения никак
не могло выпасть на долю моих влюбленных, так как они видались постоянно в присутствии Елизаветы Петровны, которая в последнее
время очень за ними стала присматривать.
Лета ее в настоящее
время определить было нельзя, хотя она далеко
не выглядела пожилою женщиною.
— Oh!.. moi, je suis rousse!.. [О, я рыжая!.. (франц.).] У нас кровь так подвижна, что
не имела
времени окраситься, а так красная и выступила в волосах: мы все — кровь.
Посидев еще несколько
времени, больше из приличия, она начала, наконец, прощаться и просила княгиню передать мужу, чтобы тот
не медля к ней приехал по одному очень важному для него делу; но, сходя с лестницы, Анна Юрьевна встретила самого князя.
Перед дочерью Елизавета Петровна выдумала о каком-то имении покойного мужа затем, чтоб Елене
не кинулся в глаза тот избыток, который Елизавета Петровна, весьма долго напостившаяся, намерена была ввести в свою домашнюю жизнь: похоти сердца в ней в настоящее
время заменились похотями желудочными!
Елена все это
время полулежала в гостиной на диване: у нее страшно болела голова и на душе было очень скверно. Несмотря на гнев свой против князя, она начинала невыносимо желать увидеть его поскорей, но как это сделать: написать ему письмо и звать его, чтобы он пришел к ней, это прямо значило унизить свое самолюбие, и, кроме того, куда адресовать письмо? В дом к князю Елена
не решалась, так как письмо ее могло попасться в руки княгини; надписать его в Роше-де-Канкаль, — но придет ли еще туда князь?
— Вот как! — произнесла Анна Юрьевна. — Это, однако, дает и мне мысль нанять дачу, только
не в Останкине, а по соседству около него, в Свиблове! Иван Иваныч! — крикнула затем Анна Юрьевна, звоня в то же
время в колокольчик.
— По-моему-с, он только человек счастливой случайности, — сказала она. — И кто в это действительно серьезное для России
время больше действовал: он или Минин — история еще
не решила.
Самого князя
не было в это
время дома, но камердинер его показал барону приготовленное для него помещение, которым тот остался очень доволен: оно выходило в сад; перед глазами было много зелени, цветов. Часа в два, наконец, явился князь домой; услыхав о приезде гостя, он прямо прошел к нему. Барон перед тем только разложился с своим измявшимся от дороги гардеробом. Войдя к нему, князь
не утерпел и ахнул. Он увидел по крайней мере до сорока цветных штанов барона.
Князь некоторое
время простоял на балконе, как бы
не решаясь и совестясь прервать игру жены.
Она никогда больше при муже
не играла и вообще последнее
время держала себя в отношении его в каком-то официально-покорном положении, что князь очень хорошо замечал и в глубине души своей мучился этим.
— Княгиня пока ничего, — отвечал князь, держа голову потупленною, и хоть
не смотрел в это
время приятелю в лицо, но очень хорошо чувствовал, что оно имеет
не совсем одобрительное выражение для него.
— К счастию, как и вы, вероятно, согласитесь, — разъяснял князь, — из княгини вышла женщина превосходная; я признаю в ней самые высокие нравственные качества; ее счастие, ее спокойствие, ее здоровье дороже для меня собственного; но в то же
время, как жену, как женщину, я
не люблю ее больше…
Князь подумал некоторое
время: он и сам хорошенько
не давал себе отчета, зачем он спрашивает о подобных вещах барона.
После описанной нами прогулки княгиня в самом деле видно расхворалась
не на шутку, потому что дня два даже
не выходила из своей комнаты. В продолжение всего этого
времени князь ни разу
не зашел к ней; на третье утро, наконец, княгиня сама прислала к нему свою горничную.
Княгиня действительно послала за Елпидифором Мартынычем
не столько по болезни своей, сколько по другой причине: в начале нашего рассказа она думала, что князь идеально был влюблен в Елену, и совершенно была уверена, что со
временем ему наскучит подобное ухаживание; постоянные же отлучки мужа из дому княгиня объясняла тем, что он в самом деле, может быть, участвует в какой-нибудь компании и, пожалуй, даже часто бывает у Жиглинских, где они, вероятно, читают вместе с Еленой книги, философствуют о разных возвышенных предметах, но никак
не больше того.
Родившись и воспитавшись в строго нравственном семействе, княгиня, по своим понятиям, была совершенно противоположна Елене: она самым искренним образом верила в бога, боялась черта и грехов, бесконечно уважала пасторов; о каких-либо протестующих и отвергающих что-либо мыслях княгиня и
не слыхала в доме родительском ни от кого; из бывавших у них в гостях молодых горных офицеров тоже никто ей
не говорил ничего подобного (во
время девичества княгини отрицающие идеи
не коснулись еще наших военных ведомств): и вдруг она вышла замуж за князя, который на другой же день их брака начал ей читать оду Пушкина о свободе […ода Пушкина о свободе — ода «Вольность», написанная в 1817 году и распространившаяся вскоре в множестве списков.
Елизавета Петровна до сих пор еще
не говорила Елпидифору Мартынычу, что стала получать от князя деньги, опасаясь, что он, старый черт, себе что-нибудь запросит за то; но в настоящее
время нашла нужным открыться ему.
Елпидифор Мартыныч начал уже читать предсмертную молитву; но в это
время с парика его пахнуло на Анну Юрьевну запахом помады; она этого никак
не вынесла и сразу же остановила рысака своего.
Князь же
не спал и по
временам сердито и насмешливо взглядывал на барона. Его, по преимуществу, бесила мысль, что подобный человек, столь невежественный, лишенный всякого чувства национальности, вылезет, пожалуй, в государственные люди, — и князю ужасно захотелось вышвырнуть барона на мостовую и расшибить ему об нее голову, именно с тою целию, чтобы из него
не вышел со
временем государственный человек.
— Нет, оно более чем одной только формы утверждения законов касается, — возразила ему Елена, — а потому я все-таки буду держаться моего определения, что законы суть договоры [Законы суть договоры — юридическое и социологическое учение, возникшее в XVIII веке и разрабатывавшееся передовыми мыслителями своего
времени — Беккариа, Руссо и другими.]; и вообразите, я родилась в известном государстве, когда договоры эти уже были написаны и утверждены, но почему же я, вовсе
не подписавшаяся к ним, должна исполнять их?
— Кроме того-с, — продолжала Елена, вся раскрасневшаяся даже в лице, — всех законов знать нельзя, это требование невыполнимое, чтобы неведением законов никто
не отзывался: иначе людям некогда было бы ни землю пахать, ни траву косить, ни дорог себе строить. Они все
время должны были бы изучать законы; люди, хорошо знающие законы, как, например, адвокаты, судьи, огромные деньги за это получают.
— Но как же, однако, моя милая, делать с разными негодяями и преступниками? — вмешалась в разговор Анна Юрьевна, далеко
не все понимавшая в словах Елены и в то же
время весьма заинтересовавшаяся всем этим разговором.
— Первая, самая грубая форма войны — есть набег, то есть когда несколько хищных лентяев кидаются на более трудолюбивых поселян, грабят их, убивают; вторые войны государственные, с целью скрепить и образовать государство, то есть когда сильнейшее племя завоевывает и присоединяет к себе слабейшее племя и навязывает формы жизни, совершенно
не свойственные тому племени; наконец, войны династические, мотив которых, впрочем, кажется, в позднейшее
время и
не повторялся уже больше в истории: за неаполитанских Бурбонов [Бурбоны неаполитанские — королевская династия, правившая Неаполитанским королевством в 1735—1806 и 1815—1860 годах.] никто и
не думал воевать!
Анна Юрьевна ушла сначала к княгине, а через несколько
времени и совсем уехала в своем кабриолете из Останкина. Князь же и барон пошли через большой сад проводить Елену домой. Ночь была лунная и теплая. Князь вел под руку Елену, а барон нарочно стал поотставать от них. По поводу сегодняшнего вечера барон был
не совсем доволен собой и смутно сознавал, что в этой проклятой службе, отнимавшей у него все его
время, он сильно поотстал от века. Князь и Елена между тем почти шепотом разговаривали друг с другом.
Все эти розыски, впрочем,
не привели его ни к каким желанным результатам, и барон начал уже вспоминать о хорошенькой привязанности Михайла Борисовича, с которой Мингер последние годы весьма приятно проводил
время, потому что Михайло Борисович платил только деньги этой привязанности, но любила она, собственно, барона.
После объяснения с женой он все
время не переставал думать об ней и Елене, спрашивавшей его, чем он так расстроен, ссылался на болезнь.
Как бы наперекор всему, княгиня последнее
время ужасно старалась веселиться: она по вечерам гуляла в Останкинском саду, каждый почти праздник ездила на какую-нибудь из соседних дач, и всегда без исключения в сопровождении барона, так что, по поводу последнего обстоятельства, по Останкину, особенно между дамским населением, шел уже легонький говор; что касается до князя, то он все
время проводил у Елены и, вряд ли
не с умыслом, совершенно
не бывал дома, чтобы
не видеть того, что, как он ни старался скрыть, весьма казалось ему неприятным.
Г-жа Петицкая понять
не могла, что такое значили подобные ответы. По слухам останкинским, она твердо была уверена, что говорит княгине самые приятные вещи, а тут вдруг встречает такое равнодушие в ней; а потому спустя некоторое
время она решилась попробовать княгиню с другой стороны, хоть более, может быть, неприятной для нее, но все-таки, конечно, интересующей ее.
Она уставляла на него по нескольку
времени свои голубые глаза,
не отнимала своей руки из его руки, хотя уже и
не танцевала более.
— В таком случае, пойдемте! — проговорила Елена довольным голосом; она нисколько даже
не подозревала о волновавших князя чувствованиях, так как он последнее
время очень спокойно и с некоторым как бы удовольствием рассказывал ей, что барон ухаживает за княгиней и что между ними сильная дружба затевается!
Он до сих пор еще жил, как жил некогда студентом, и только нанимал комнату несколько побольше, чем прежде, и то
не ради каких-нибудь личных удобств, а потому, что с течением
времени у него очень много накопилось книг, которые и надобно было где-нибудь расставить; прочая же обстановка его была совершенно прежняя: та же студенческая железная кровать, тот же письменный стол, весь перепачканный чернильными пятнами и изрезанный перочинным ножом; то же вольтеровское кресло для сидения самого хозяина и несколько полусломанных стульев для гостей.
— Все это так-с!.. Но суть-то тут
не в том! — воскликнул князь каким-то грустно-размышляющим голосом. — А в том, что мы двойственны: нам и старой дороги жаль и по новой смертельно идти хочется, и это явление чисто продукт нашего
времени и нашего воспитания.
В это самое
время мимо князя проехал на своих вяточках Елпидифор Мартыныч и сделал вид, что как будто бы совершенно
не узнал его.
Она девушка, а между тем делается матерью, — это, вероятно, распространится по всей Москве, и ей очень трудно будет оставить Елену начальницей женского учебного заведения; но в то же
время она ни за что
не хотела отпустить от себя Елену, так как та ей очень нравилась и казалась необыкновенной умницей. «Ничего, как-нибудь уговорю, успокою этих старикашек; они сами все очень развратны!» — подумала про себя Анна Юрьевна.