Неточные совпадения
Константин. Мое дело. Обо всем буду разговаривать. Никакого завещания
не нужно; дяденька должен мне наследство оставить; я единственный… понимаешь… И потому еще,
что я, в надежде
на дяденькино наследство, все свое состояние прожил.
Вера Филипповна. Кому как. Только
что я села в ложу, кто-то из кресел
на меня в трубку и посмотрел; Потап Потапыч как вспылил: «то, говорит, он глаза-то пялит,
чего не видывал! Сбирайся домой!» Так и уехали до начала представления. Да с тех пор, вот уж пятнадцатый год, и сижу дома. Я уж
не говорю о театрах, о гуляньях…
Вера Филипповна. Да
что меня ревновать-то! Я в пятнадцать лет
не взглянула ни разу
на постороннего мужчину. В
чем другом
не похвалюсь, а этого греха нет за мной, чиста душа моя.
Аполлинария Панфиловна. «
Не то,
что мужья наши». Ай, Оленька! Вот умница! А ведь правду она говорит: пока
не видишь других людей, так и свои хороши кажутся; а как сравнишь, так
на свое-то и глядеть
не хочется.
Ольга. Да ведь мы, тетенька,
не слепые. Конечно, обязанность есть наша любить мужа, так ее исполняешь; а ведь глаза-то
на что-нибудь даны.
Что невежа и дурак, а
что образованный человек, разобрать-то
не хитрость.
Халымов. Так, так. Да ведь и она
не глупа, она образ-то,
на котором божилась, повернет к стене либо вовсе из комнаты вынесет, чтобы свидетелей
не было; да и сделает,
что хочет.
Каркунов. А вот как: ни жене, ни племяннику ничего, так разве малость какую.
На них надежда плоха, они
не умолят. Все
на бедных, неимущих, чтобы молились. Вот и распиши! Ты порядок-то знаешь: туда столько, в другое место столько, чтобы вечное поминовение,
на вечные времена…
на вечные. А вот тебе записочка,
что у меня есть наличными и прочим имуществом. (Достает из кармана бумажку и подает Халымову.)
Константин. Извините, дяденька, мне благодарить
не за
что. Конечно,
на все ваша воля, а коли рассудить правильно, так и без того все мое.
Ераст. Кто плох? Я-то?.. Кабы ты знал, так
не говорил бы,
что я плох. Я свое дело знаю, да ничего
не поделаешь. Первым долгом, надо женщину хвалить в глаза; таким манером какую хочешь донять можно. Нынче скажи — красавица, завтра — красавица, она уши-то и распустит, и напевай ей турусы
на колесах! А уж коли стала слушать, так заговорить недолго.
Константин. Это точно, это ты правду говоришь. И
не верь мне
на слово никогда, я обману. Какое я состояние-то ухнул — отобрали все. А отчего? Оттого,
что людям верил. Нет, уж теперь шабаш; и я людям
не верю, и мне
не верь. Ты
на совесть мою, пожалуйста,
не располагайся; была когда-то, а теперь ее нет. Это я тебе прямо говорю. Бери документ! Хочешь две-три тысячи, ну, хочешь пять?
Константин. Да разве я говорю тебе,
что оно хорошее? И я так считаю,
что оно подлое. Только я за него деньги плачу. Разбирай, как знаешь! Пять тысяч, да
на голодные-то зубы, да тому, кто их никогда у себя
не видывал… тоже приятность имеют.
Константин. Ну, вот еще, «дьявол». Испугать,
что ли, меня хочешь? Слова, глупые слова, и больше ничего. К
чему тут дьявол? Которые люди святой жизни, так дьяволу с ними заботы много; а мы и без него нагрешим,
что на десяти возах
не вывезешь. Но, однако, всякому разговору конец бывает… Хочешь — бери деньги, а
не хочешь — сочти так,
что я пошутил.
Вера Филипповна. Да
на что ж тебе меня видеть? Тебе хозяин нужен, а
не я.
Ераст. Нет, может-с. Положим так,
что в ней любви такой уж
не будет; да это ничего-с. Вы извольте понять,
что такое сирота с малых лет. Ласки
не видишь, никто тебя
не пожалеет, а ведь горе-то частое. Каково сидеть одному в углу да кулаком слезы утирать? Плачешь, а
на душе
не легче, а все тяжелей становится. Есть ли
на свете горчее сиротских слез? А коли есть к кому прийти с горем-то, так совсем другое дело: приляжешь
на грудь с слезами-то, и она над тобою заплачет, вот сразу и легче, вот и конец горю.
Ераст (целуя руку). Как никогда, как никогда, помилуйте! Подняли меня до небес и опять приказываете мне взять оборот
на старое положение. Я так осмеливался думать,
что не последний раз я от вас такое утешение в своих горестях имею.
Аполлинария Панфиловна. Да, да, конечно,
на вольном воздухе… то дома-то, в четырех стенах сидеть! Проводить есть кому, так
что ж вам!
Не то
что до десяти часов, хоть до полуночи оставайтесь.
Ераст. Первое-с: ничего такого и никаких дурных дел за мной нет. Если
что вам сказано, так это все пустое, все наносные слова. Есть за мной один грех:
что я больше всего
на свете уважаю и люблю женщину, которая очень высока для меня; но этого я грехом
не ставлю.
А похоже,
что Константин правду сказал: хозяин ходит сердитый,
на свет
не глядит; все ворчит: «Надо прикончить фабрику, выгоды никакой нет…» Дело
не хвали!
Тут
не то…
что… тут
на разбой пойдешь…
Ераст. Но позвольте! Человек я для вас маленький, ничтожный, так все одно,
что червь ползущий; но
не откажите сделать мне последнюю милость. (Становится
на колени.) Скажите, что-нибудь да скажите! Ругайте, прощайте, проклинайте; ну,
что вам угодно, только говорите — мне будет легче; ежели же вы уйдете молча, мне жить нельзя.
Не убивайте презрением, сорвите сердце, обругайте и уйдите!..
А станешь ты людей про их нужды расспрашивать, так волей-неволей тебя обманут, потому
что всякому хочется себя оправдать, свою вину
на других либо
на судьбу свалить, всякому хочется себя получше показать, своих-то грехов, своей-то вины никто тебе
не скажет.
Каркунов (садясь
на стул).
Чем мне
не житье, кум, а? Какого еще житья надо? Приказчики ночи
не спят, над книгами сидят; а
не пьянствуют ведь,
не безобразничают.
Аполлинария Панфиловна. Да неужто уж так окрепла женщина,
что, кроме милостыни, ничего
не знает? А ведь еще молода. Чудно! Как же нам-то, грешным,
на себя смотреть после этого? Да нет, словно как этого и
не бывает. Да вот попробуем: попытка
не шутка, а спрос
не беда.
Вера Филипповна. Нет, я к тому,
что соблазну боюсь; народу я вижу много, так греха
не убережешься. Сама-то я
не соблазнюсь, а люди-то смотрят
на меня, кто знает,
что у них
на уме-то! Молода еще да богата, другому в голову-то и придет
что нехорошее — вот и соблазн; а грех-то
на мне, я соблазнила-то. Вот горе-то мое какое!
Ераст. Нет,
не про то самое. Вы теперь всех людей любите и добрые дела постоянно делаете, только одно у вас это занятие и есть, а себя любить
не позволяете; но пройдет год или полтора, и вся эта ваша любовь… я
не смею сказать,
что она вам надоест, а только зачерствеет, и все ваши добрые дела будут вроде как обязанность или служба какая, а уж душевного ничего
не будет. Вся эта ваша душевность иссякнет, а наместо того даже раздражительность после в вас окажется, и сердиться будете и
на себя и
на людей.
Ераст. Так
что ж за беда! Потап Потапыч уж
не жилец
на свете, доктора говорят,
что он больше месяца
не проживет. Притом же если умный человек, так он поймет ваше теперешнее положение, будет себя вдали держать и сумеет благородным образом своего термину дождаться.
Вера Филипповна.
Не знаю, Ераст,
на что ты надеешься; только надежды отнимать я
не буду у тебя. Надежду отнимать у человека — грех… Прощай, Ераст.
Убить ее, люди добрые, убить? Убить тебя, а? (Глядит ей в глаза, бросает палку, весь дрожит и едва держится
на ногах. Вера Филипповна его поддерживает, Каркунов смотрит ей в глаза, потом прилегает к плечу.) За пятнадцать-то лет любви, покоя, за все ее усердие убить хотел. Вот какой я добрый. А еще умирать собираюсь. Нет, я
не убью ее,
не убью и
не свяжу… Пусть живет, как ей угодно; как бы она ни жила,
что бы она ни делала, она от добра
не отстанет и о душе моей помнить будет.
Неточные совпадения
Мои богини!
что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц
на сцене скучной, // И, устремив
на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский
на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе
на зов
не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским
не внемлет, // Где Терпсихоре лишь одной // Дивится зритель молодой // (
Что было также в прежни леты, // Во время ваше и мое), //
Не обратились
на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет,
на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит,
не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись
на руку щекой.
