Вера Филипповна. Нет, я к тому, что соблазну боюсь; народу я вижу много, так греха не убережешься. Сама-то я не соблазнюсь, а люди-то смотрят на меня, кто знает, что у них на уме-то! Молода
еще да богата, другому в голову-то и придет что нехорошее — вот и соблазн; а грех-то на мне, я соблазнила-то. Вот горе-то мое какое!
Неточные совпадения
Вера Филипповна. Я и не оправдываюсь; я не святая.
Да и много ли у нас, в купечестве, девушек по любви-то выходят? Всё больше по расчету,
да еще не по своему, а по родительскому. Родители подумают, разочтут и выдадут, вот и все тут. Маменька все сокрушалась, как ей быть со мной при нашей бедности; разумеется, как посватался Потап Потапыч, она обеими руками перекрестилась. Разве я могла не послушаться маменьки, не утешить ее!
Каркунов.
Да я
еще тебя хлебом-то не кормил. Я, как ты приехал, так за дело тебя; говорю: «Помоги!..»
Халымов.
Да как не задумаешься; дело большого рассудка требует. А ты вели принести образчиков,
да который тебе к лицу, тот и обозначь; узорчик повеселей выбери.
Да вот
еще забыли, прежде всего надо: «Находясь в здравом уме». Что забыли-то!
Да и вправду, в здравом мы уме аль нет?
Каркунов. Нет, так нельзя, так нельзя: мои деньги-то. Она выйдет замуж,
да еще подсмеется с мужем-то над стариком.
Ераст. Конечно, всякое дело ведется хозяином; только ведь мы от хозяина-то, кроме брани
да обиды, ничего не видим. А коли есть у нас в доме что хорошее, коли
еще жить можно, так все понимают, что это от вас. Ведь мы тоже не каменные, благодарность чувствуем; только выразить ее не смеем; потому, как вы от нас очень отдалены.
Вера Филипповна.
Да, отдыхаю. Хорошо здесь воздухом-то подышать;
еще поспею, служба долгая, часов до десяти.
Аполлинария Панфиловна.
Да Оленька, ваша племянница. Болтушка она; хорошо
еще, что такого скромного человека нашла. Попадись она другому, так уже муж-то давно бы узнал.
Ераст. Опять же у женщин всякое дело все им грешно
да стыдно; и все-то они греха боятся, а
еще больше того стыда.
Ераст. А муж-то твой давно прогорел,
да еще долгов много. Коли дядя ему наследства не оставит, так ему в яму садиться, а тебе куда?
Халымов.
Да ну тебя, разговаривай один! И так хорошо поешь, чего
еще! Подпевать тебе не нужно. Пой, а мы слушать будем.
Аполлинария Панфиловна.
Да неужто уж так окрепла женщина, что, кроме милостыни, ничего не знает? А ведь
еще молода. Чудно! Как же нам-то, грешным, на себя смотреть после этого?
Да нет, словно как этого и не бывает.
Да вот попробуем: попытка не шутка, а спрос не беда.
Константин.
Да и убьем, тетенька, убьем, ты не сомневайся! Вон погляди, каков у меня товарищ, он из разбойников, только в отпуску,
еще отставку не выслужил.
Аполлинария Панфиловна. Помните?..
Да нет, погодите,
еще не подействовало, что-то не куражит. Не осудите вы меня?
Аполлинария Панфиловна. Только? Кабы это правда, так одной бы души с женщины-то и довольно. А то
еще ей дано тело хорошее, больно красивое
да складное… это для чего? Вот и понимай как знаешь!
Еще хорошо, что Катя так равнодушно перенесла, что я погубил ее состояние, оно и при моей-то жизни было больше ее, чем мое: у ее матери был капитал, у меня мало; конечно, я из каждого рубля сделал было двадцать, значит, оно, с другой стороны, было больше от моего труда, чем по наследству; и много же я трудился! и уменье какое нужно было, — старик долго рассуждал в этом самохвальном тоне, — потом и кровью, а главное, умом было нажито, — заключил он и повторил в заключение предисловие, что такой удар тяжело перенести и что если б
еще да Катя этим убивалась, то он бы, кажется, с ума сошел, но что Катя не только сама не жалеет, а еще и его, старика, поддерживает.
— Как же! — с достоинством подтвердил Дроздов. — Очень парадно, по всем законам! Тут, на суде, жид и понял, что ошибся, даже заплакал и стал просить, чтобы не судили меня, велели ему молчать, а он
ещё да ещё, и — увели его, жалко даже стало мне его! Очень он сокрушался, дурачина, ему, видишь, показалось, что деньги-то жидовские, что я их на погроме слямзил…
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум,
еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана //
Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье // И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв
еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, //
Да Мармонтеля третий том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во всех печалях ей дарит // И безотлучно с нею спит.
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, //
Да недогадлива была.