Мавра Тарасовна. Погоди, твоя речь впереди! Чтоб не было пустых разговоров, я вам расскажу, что и как тут случилось. Вышла Поликсеночка погулять вечером да простудилась, и должна теперь, бедная, месяца два-три в комнате сидеть безвыходно, а там увидим, что с ней делать. Парень этот ни в чем не виноват, на него напрасно сказали; яблоков он не воровал — взял, бедный, одно яблочко, да и то отняли, попробовать не дали. И отпустили его домой с миром. Вот
только и всего, больше ничего не было — так вы и знайте!
Неточные совпадения
Мавра Тарасовна. Что бы я ни думала, а уж знаю я, миленькая, наверно, что ты-то
вся в моей власти: что
только задумаю, то над тобой
и сделаю.
Барабошев. У меня разговор свободный, точно что льется, без всякой задержки
и против кого угодно. Такое мне дарование дано от Бога разговаривать, что даже
все удивляются. По разговору мне бы давно надо в думе гласным быть или головой;
только у меня в уме суждения нет
и что к чему — этого мне не дано. А обыкновенный разговор, окромя сурьезного, у меня
все равно что бисер.
Барабошев. Да-с, это, по-нашему, пустой разговор называется. Разговаривать нужно тогда, когда в руках есть что-нибудь; а у вас нет ничего, значит,
все ваши слова —
только одно мечтание. Но мечтать вы можете сами с собой,
и я вас прошу своими мечтами меня не беспокоить. У нас, коммерсантов, время даже дороже денег считается. Затем до приятного свидания (кланяется),
и потрудитесь быть здоровы! (Мухоярову.) Никандра, какие у нас дела по конторе спешные?
Платон. Понимаю, очень хорошо понимаю. Всякий человек, что большой, что маленький, — это
все одно, если он живет по правде, как следует, хорошо, честно, благородно, делает свое дело себе
и другим на пользу, — вот он
и патриот своего отечества. А кто проживает
только готовое, ума
и образования не понимает, действует
только по своему невежеству, с обидой
и с насмешкой над человечеством,
и только себе на потеху, тот — мерзавец своей жизни.
Филицата. Да что ж у нас работа, что ль, какая! У ворот-то сидеть — трудность невелика. У нас два дворника, а его
только для порядку; он — кандидат, на линии офицера,
весь в медалях, — вахмистр, как следует. Состарился, так уж это не его вина: лета подошли преклонные, ну
и ослаб; а
все ж таки своего геройства не теряет.
Платон.
Всю жизнь я, маменька, сражаюсь с невежеством,
только дома утешение
и вижу,
и вдруг какой удар: в родной матери я то же самое нахожу.
Грознов.
Только умереть она не умерла, а вышла замуж за богатого купца… очень влюбился… такая была красавица… по
всей Москве одна. Первая красавица в Москве,
и та любила Грознова… Вот он какой, вот он какой!
Барабошев. Вино на меня действия не имеет. А ежели какой от него вред случится,
только недельку перегодить
и на нутр цапцапарель принимать, —
все испарением выдет,
и опять сызнова можно, сколько угодно. Скорей же я могу расстроиться от беспокойства.
Все вы у меня отняли
и убили меня совсем, но
только из-под политики, учтиво…
и за то спасибо, что хоть не дубиной.
Филицата (одна). Эка тишина, точно в гробу! С ума сойдешь от такой жизни!
Только что проснутся, да
все как
и умрут опять. Раз пять дом-то обойдешь, пыль сотрешь, лампадки оправишь —
только и занятия. Бродишь одна по пустым комнатам — одурь возьмет. Муха пролетит —
и то слышно.
Мавра Тарасовна.
Только б не деньги, да чести моей посрамления не было; а то
все — с великим удовольствием. Вижу я, что не грабитель ты, а как есть степенный человек стал; так уж мне
и горя нет,
и не задумаюсь я, всякую твою волю исполню.
— Солдату из охраны руку прострелили,
только и всего, — сказал кондуктор. Он все улыбался, его бритое солдатское лицо как будто таяло на огне свечи. — Я одного видел, — поезд остановился, я спрыгнул на путь, а он идет, в шляпе. Что такое? А он кричит: «Гаси фонарь, застрелю», и — бац в фонарь! Ну, тут я упал…
Неточные совпадения
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не
только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, //
И тесноту,
и блеск,
и радость, //
И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки;
только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню,
и во сне // Они тревожат сердце мне.
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал
только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. //
Всё ярко,
всё бело кругом.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах,
и, кажется,
всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки
и балыки, — это
все было со стороны рыбного ряда.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою,
и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях
и давно лезла оттуда подкладка, за что
и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад
и Чистилище провожает автора до Рая.]
и провел их в комнату присутствия, где стояли одни
только широкие кресла
и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во
всех присутственных местах.]
и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.