Несчастливцев.
Да чего вы боитесь? Я ведь не Стенька Разин. В крайнем случае, если бы вы меня оскорбили очень, я бы убил этого гимназиста, а уж никак не вас. (Кладет пистолет в карман.) Ну-с, теперь вы меня, конечно, проводите честь честью. Мы позавтракаем и расцелуемся, как следует родственникам.
Неточные совпадения
Аксюша. Ах,
да мне-то
что до этого за дело! Какое
вы имеете право трогать меня?
Буланов.
Что вы все сердитесь, неизвестно за
что? Эка важность! Уж и тронуть нельзя! Свое,
да не трогать! Кто ж мне запретит?
Карп. То-то: «
да».
Вы что барышню-то тревожите? Какой тут авантаж?
Восмибратов. Дорогонько,
да уж извольте-с. (Махнув рукой.) Так уж,
что прежде от
вас пользовался.
Восмибратов.
Что следовает, то и принесем-с. На прежние деньги у
вас записочка есть; а на эти ваша воля, а по мне хоть и отказаться. Слову нашему
вы не верите, на всякую малость записки
да расписки отбираете; так
что ж
вам сумневаться? Я человек неграмотный, другой раз и сам не знаю,
что в записке-то написано. Парнишку-то замучил, все за собой вожу руку прикладывать. Прощенья просим.
Счастливцев.
Да на
что же
вам фрак-с?
Буланов.
Да как же не доволен-с? Я все боюсь,
что вы на меня рассердитесь за что-нибудь и прогоните к маменьке.
Счастливцев.
Да что карпия,
что карп — все равно. Уж лучше бы
вас Сазаном Савельичем звали.
Восмибратов.
Да как только
вам угодно, так и обидите.
Вы записочку потеряли, я тогда с
вас тоже, по глупости, не взял.
Вы скажете,
что за десять тысяч продали: ведь уж я лес-то срубил и вывез, торговаться теперь не станешь.
Восмибратов.
Да так же-с. Я их купил у
вас; за
что, значит, хочу, за то и продаю.
Счастливцев. Даже очень умный-с. Вот, во-первых, я ем с барского стола, я сказал,
что так приучен у
вас; а во-вторых, сошелся с ключницей и по этому случаю, Геннадий Демьяныч, занял у нее денег,
да еще у меня бутылка наливки в уголку подле кровати, будто вакса.
Счастливцев (отступая).
Да будет
вам пугатъ-то! Я убегу…
Чем же я виноват, я сам слышал, своими ушами.
Карп.
Да мне
что! Как хотите! Я
вам не муж.
Счастливцев.
Да что мне в твоем извинении! Провалитесь
вы и с усадьбой-то! Я вот убегу от
вас. Будьте
вы прокляты!
Улита.
Да ведь он
вас обманул; он не барин, а актер, и родовую свою фамилию нарушил — теперь Несчастливцев прозывается. И не столько на театре они, а больше все будто пьянством. И одежонка-то вся тут,
что на нем, уж это я доподлинно знаю; и пришли сюда пешком с котомочкой.
—
Да чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и не делал, как только рессорные. И не то, как бывает московская работа, что на один час, — прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!
Неточные совпадения
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как
вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он
вам? — И
да и нет.
А мне, Онегин, пышность эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи в вихре света, // Мой модный дом и вечера, //
Что в них? Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те места, где в первый раз, // Онегин, видела я
вас, //
Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто
вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны //
Да нравы нашей старины.
А
что?
Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за
вас горой: // Он
вас так любит… как родной!
— Управитель так и оторопел, говорит: «
Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали,
да в город,
да полтора года и просидел немец в тюрьме.