Неточные совпадения
Бальзаминова.
Говорят: за чем пойдешь, то
и найдешь! Видно,
не всегда так бывает. Вот Миша ходит-ходит, а все
не находит ничего. Другой бы бросил давно, а мой все
не унимается. Да коли правду сказать, так Миша очень справедливо рассуждает: «Ведь мне,
говорит, убытку нет, что я хожу, а прибыль может быть большая; следовательно, я должен ходить. Ходить понапрасну,
говорит, скучно, а бедность-то еще скучней». Что правда то правда. Нечего с ним
и спорить.
Бальзаминов. Да помилуйте! на самом интересном месте! Вдруг вижу я, маменька, будто иду я по саду; навстречу мне идет дама красоты необыкновенной
и говорит: «Господин Бальзаминов, я вас люблю
и обожаю!» Тут, как на смех, Матрена меня
и разбудила. Как обидно! Что бы ей хоть немного погодить? Уж очень мне интересно, что бы у нас дальше-то было. Вы
не поверите, маменька, как мне хочется доглядеть этот сон. Разве уснуть опять? Пойду усну. Да ведь, пожалуй,
не приснится.
Бальзаминов. Ну вот всю жизнь
и маяться. Потому, маменька, вы рассудите сами, в нашем деле без счастья ничего
не сделаешь. Ничего
не нужно, только будь счастье. Вот уж правду-то русская пословица
говорит: «
Не родись умен,
не родись пригож, а родись счастлив». А все-таки я, маменька,
не унываю. Этот сон… хоть я его
и не весь видел, — черт возьми эту Матрену! — а все-таки я от него могу ожидать много пользы для себя. Этот сон, если рассудить, маменька, много значит, ох как много!
Красавина. Как
не любить! Только чтобы
не торопясь, с прохладой. Ну, таким-то родом, сударыня ты моя, от этакой-то жизни стала она толстеть
и тоску чувствовать.
И даже так, я тебе скажу, тяжесть такая на нее напала, вроде как болезнь. Ну сейчас с докторами советоваться. Я была при одном докторе. Вот доктор ей
и говорит: «Вам,
говорит, лекарства никакого
не нужно; только чтоб,
говорит, развлечение
и беспременно чтоб замуж шли».
Красавина. «Я,
говорит, замуж
не прочь; только где его найдешь, дома-то сидя?» — «А я-то,
говорю, на что?» — «Ну,
говорит, хлопочи!» Так вот какие дела
и какие оказии бывают.
Красавина. Верно тебе
говорю. Так что же придумали: до которых пор сочтут, это запишут, да опять цифирь-то сначала
и оборотят. Вот как! Так что ж тут мудреного, что мы денег
не сочли? Ну деньги деньгами — это само по себе, а еще дом.
Бальзаминов. Я еще
и говорить-то с тобой
не хочу. Вот что!
Красавина. Что же станешь на суде
говорить? Какие во мне пороки станешь доказывать? Ты
и слов-то
не найдешь; а
и найдешь, так складу
не подберешь! А я
и то скажу,
и другое скажу; да слова-то наперед подберу одно к другому. Вот нас с тобой сейчас
и решат: мне превелегию на листе напишут…
Красавина. Кто ж этого
не знает! Весь свет знает. А это я к тому
говорю, красавица ты моя писаная, что от кого же нам
и жить-то, бедным сиротам, как
не от вас, богатых людей? Вам жить да нежиться, а нам для вас служить. Ты сиди только да придумывай, а я уж для тебя все, окромя разве птичьего молока.
Красавина. Уж это
не твое дело. Будут. Только уж ты из-под моей власти ни на шаг. Что прикажу, то
и делай! Как только хозяйка выдет,
говори, что влюблен. (Показывая на забор.) Там тебе нечего взять, я ведь знаю; а здесь дело-то скорей выгорит, да
и денег-то впятеро против тех.
Только из этого Китая выходят
не китайцы
и не китайки, а выходит Миша
и говорит: «Маменька, подите сюда, в Китай!» Вот будто я сбираюсь к нему идти, а народ сзади меня кричит: «
Не ходи к нему, он обманывает: Китай
не там, Китай на нашей стороне».
Бальзаминов. Что сон! Со мной наяву то было, что никому ни в жизнь
не приснится. У своей был…
и у той был, что сваха-то
говорила, у Белотеловой, я фамилию на воротах прочел, как выходил оттуда; а туда через забор…
Бальзаминов. Извольте, маменька! Другой бы сын, получивши такое богатство-то, с матерью
и говорить не захотел; а я, маменька, с вами об чем угодно, я гордости
не имею против вас. Нужды нет, что я богат, а я к вам с почтением.
И пусть все это знают. С другими я разговаривать
не стану, а с вами завсегда. Вот я какой! (Садится.)
Бальзаминов. Отличная, маменька, погода. Я
говорю: «Поди, душенька, одеваться,
и я сейчас оденусь». — «Человек!» Приходит человек. «Одеваться,
говорю, давай,
и приготовь голубой плащ на бархатной подкладке!» Вот
не нравится мне, маменька, у него улыбка-то какая противная. Как точно он смеется надо мной.
Матрена. Вот тут есть одна: об пропаже гадает. Коли что пропадет у кого, так сказывает. Да
и то по именам
не называет, а больше всё обиняком. Спросят у нее: «Кто, мол, украл?» А она поворожит, да
и скажет: «Думай,
говорит, на черного или на рябого». Больше от нее
и слов нет. Да
и то,
говорят, от старости, что ли, все врет больше.
Я, маменька,
не обращаю на это внимания
и говорю Раисе Панфиловне: «Когда же,
говорю, мы с вами бежать будем?» А она, маменька, вообразите,
говорит мне: «С чего вы это выдумали?» А сама целуется с сестрой
и плачет.
Бальзаминов. Порядок, маменька, обыкновенный. Узнал я, что в доме есть богатые невесты,
и начал ходить мимо. Они смотрят да улыбаются, а я из себя влюбленного представляю. Только один раз мы встречаемся с Лукьян Лукьянычем (я еще его
не знал тогда), он
и говорит: «За кем вы здесь волочитесь?» Я
говорю: «Я за старшей». А
и сказал-то так, наобум. «Влюбитесь,
говорит, в младшую, лучше будет». Что ж, маменька, разве мне
не все равно?
Бальзаминова. А ты, Миша,
не обижайся! Пословица-то
говорит, что «дуракам счастье». Ну, вот нам счастье
и вышло. За умом
не гонись, лишь бы счастье было. С деньгами-то мы
и без ума проживем.
Неточные совпадения
Тоска любви Татьяну гонит, //
И в сад идет она грустить, //
И вдруг недвижны очи клонит, //
И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, //
И в слухе шум,
и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, //
И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте
не спит //
И тихо с няней
говорит:
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя //
И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей //
И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет
и шумит… // «Погибну, — Таня
говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
«
Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти
не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он
не говорил ни слова, // Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их
и перечесть». —