Неточные совпадения
Юсов. Эка важность, правописание!
Не все вдруг, привыкнешь. Напиши сначала черновую, да
и попроси поправить, а потом уж с этого
и пиши. Слышишь, что я
говорю?
Жадов. С вами лучше
не говорить, Аким Акимыч; вы всегда на грубость напрашиваетесь. (Отходит
и садится на авансцене.)
Жадов (один). Что этот старый хрыч разворчался! Что я ему сделал! Университетских,
говорит, терпеть
не могу. Да разве я виноват? Вот
и служи под этаким начальством. А впрочем, что же он мне сделает, коли я буду себя вести хорошо? А вот как вакансия откроется, так, пожалуй, местом
и обойдут. От них станется.
Жадов. Да, мне все
говорят, что я нетерпим, что от этого я много теряю. Да разве нетерпимость недостаток? Разве лучше равнодушно смотреть на Юсовых, Белогубовых
и на все мерзости, которые постоянно кругом тебя делаются? От равнодушия недалеко до порока. Кому порок
не гадок, тот сам понемногу втянется.
Вышневский. Пожалуйста,
не думай, чтобы ты
говорил что-нибудь новое. Всегда это было
и всегда будет. Человек, который
не умел или
не успел нажить себе состояние, всегда будет завидовать человеку с состоянием — это в натуре человека. Оправдать зависть тоже легко. Завидующие люди обыкновенно
говорят: я
не хочу богатства; я беден, но благороден.
Вышневский. Как это громко: «никогда!»
и как это глупо вместе с тем! Я так думаю, что ты возьмешься за ум; я довольно видел таких примеров, только смотри
не опоздай. Теперь у тебя есть случай
и покровительство, а тогда может
не быть: ты испортишь карьеру, товарищи твои уйдут вперед, трудно будет тебе начинать опять сначала. Я
говорю тебе как чиновник.
Вышневский. Ну, так живи, как знаешь, без поддержки. На меня уж
не надейся. Мне надоело
и говорить-то с тобой.
Ну, а если ты будешь ходить без сапог
и читать всем мораль, так уж извини, если тебя
не примут в порядочных домах
и будут
говорить о тебе как о пустом человеке.
Полина. Ну уж, Юлинька, вот хоть сейчас голову на отсечение, ничего
не понимаю, что он
говорит. Сожмет руку так крепко
и начнет
говорить,
и начнет… чему-то меня учить хочет.
Полина. Уж, право, Юлинька,
не знаю. Что-то очень мудрено. Погоди, может быть, вспомню, только как бы
не засмеяться, слова такие смешные! Постой, постой, вспомнила! (Передразнивая.) «Какое назначение женщины в обществе?» Про какие-то еще гражданские добродетели
говорил. Я уж
и не знаю, что такое. Нас ведь этому
не учили?
Кукушкина. Ты молчи!
не с тобой
говорят. Тебе за глупость Бог счастье дал, так ты
и молчи. Как бы
не дурак этот Жадов, так бы тебе век горе мыкать, в девках сидеть за твое легкомыслие. Кто из умных-то тебя возьмет? Кому надо? Хвастаться тебе нечем, тут твоего ума ни на волос
не было: уж нельзя сказать, что ты его приворожила — сам набежал, сам в петлю лезет, никто его
не тянул. А Юлинька девушка умная, должна своим умом себе счастье составить. Позвольте узнать, будет от вашего Белогубова толк или нет?
Юлинька. Он пришел
и говорит: «Мое сердце никогда от вас
не отвращалось, а всегда было, есть
и будет».
Уж
не говорите, Аким Акимыч, вы сами семейный человек,
и я сейчас увидела, что вы стараетесь молодых людей всячески поощрять к семейной жизни.
Белогубов. Теперь скоро-с. Обещали. Как только получу место, так в ту ж минуту… только платье новое сошью… Я уж
и маменьке говорил-с. Вы
не сердитесь, Юлия Ивановна, потому что
не от меня зависимо. Пожалуйте ручку.
А теперь
и поговорить не с кем.
Полина. Он все
говорит: сиди, работай,
не завидуй другим; будем
и мы жить хорошо.
Полина. Как же, дожидайся, буду я молчать! По твоей милости все смеются надо мною. Что я стыда натерпелась! Сестрица уж сжалилась. Нынче приехала: «Ты,
говорит, нас страмишь, всю нашу фамилию: в чем ты ходишь!»
И это
не стыдно тебе? А еще уверял, что любишь. На свои деньги сестрица купила да привезла шляпку мне.
Жадов.
Не грех тебе
говорить? Неужели ты со мной
и не видала никакой радости?
Полина. По-твоему, чай, карты вздор! Нет уж, извини, ни в жизнь
не поверю! Карты никогда
не лгут. Вот уж всегда-то правду
говорят. Что даже на уме у человека,
и то по картам сейчас видно. Ты ведь ничему
не веришь, у тебя все вздор; оттого нам
и счастья нет.
Жадов (с умоляющим видом). Нет, нет, Полина,
не все еще. Много, много мне нужно еще сказать тебе. Ты многого
не знаешь. Кабы можно было мне вдруг передать тебе свою душу, передать то, о чем думал
и мечтал я, как бы я был счастлив! Давай
поговорим, Полина,
поговорим. Ты только, ради Бога, слушай, одной милости прошу у тебя.
Жадов. Ничего… ничего… легко… легко… все легко на свете. Только надобно, чтоб
не напоминало ничто! Это просто сделать! Это я сделаю… буду сторониться, прятаться от своих прежних товарищей…
не буду ходить туда, где
говорят про честность, про святость долга… целую неделю работать, а в пятницу на субботу собирать разных Белогубовых
и пьянствовать на наворованные деньги, как разбойники… да, да… А там
и привыкнешь…
Юсов. Молод был! Разве дело
говорил! Одни слова… Так они словами
и останутся. Жизнь-то даст себя знать! (Нюхает табак.) Бросишь философию-то. Только то нехорошо, что прежде надобно было умных людей послушать, а
не грубить.
Неточные совпадения
Тоска любви Татьяну гонит, //
И в сад идет она грустить, //
И вдруг недвижны очи клонит, //
И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, //
И в слухе шум,
и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, //
И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте
не спит //
И тихо с няней
говорит:
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя //
И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей //
И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет
и шумит… // «Погибну, — Таня
говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
«
Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти
не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он
не говорил ни слова, // Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их
и перечесть». —