Неточные совпадения
Кулигин (поет). «Среди долины ровныя, на гладкой высоте…» (Перестает петь.) Чудеса, истинно надобно сказать,
что чудеса! Кудряш! Вот, братец
ты мой, пятьдесят лет я каждый день гляжу за Волгу и все наглядеться не могу.
Кудряш. Ну, да ведь с
тобой что толковать!
Ты у нас антик, химик!
Кудряш. Ну, вот, коль
ты умен, так
ты его прежде учливости-то выучи, да потом и нас учи! Жаль,
что дочери-то у него подростки, больших-то ни одной нет.
Дико́й. Баклуши
ты,
что ль, бить сюда приехал! Дармоед! Пропади
ты пропадом!
А все-таки нейдет она у меня из головы, хоть
ты что хочешь…
Кабанова. Если родительница
что когда и обидное, по вашей гордости, скажет, так, я думаю, можно бы перенести! А, как
ты думаешь?
Кабанова. Не слыхала, мой друг, не слыхала, лгать не хочу. Уж кабы я слышала, я бы с
тобой, мой милый, тогда не так заговорила. (Вздыхает.) Ох, грех тяжкий! Вот долго ли согрешить-то! Разговор близкий сердцу пойдет, ну, и согрешишь, рассердишься. Нет, мой друг, говори,
что хочешь, про меня. Никому не закажешь говорить: в глаза не посмеют, так за глаза станут.
Кабанова. Да во всем, мой друг! Мать,
чего глазами не увидит, так у нее сердце вещун, она сердцем может чувствовать. Аль жена
тебя,
что ли, отводит oт меня, уж не знаю.
Катерина.
Ты про меня, маменька, напрасно это говоришь.
Что при людях,
что без людей, я все одна, ничего я из себя не доказываю.
Катерина. Да хоть и к слову, за
что ж
ты меня обижаешь?
Варвара. Так нешто она виновата! Мать на нее нападает, и
ты тоже. А еще говоришь,
что любишь жену. Скучно мне глядеть-то на
тебя. (Отворачивается.)
Варвара. Знай свое дело — молчи, коли уж лучше ничего не умеешь.
Что стоишь — переминаешься? По глазам вижу,
что у
тебя и на уме-то.
Варвара. За
что ж мне
тебя не любить-то!
Катерина. Я говорю: отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется,
что я птица. Когда стоишь на горе, так
тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Попробовать нешто теперь? (Хочет бежать.)
Варвара.
Что же с
тобой такое?
Варвара.
Что с
тобой? Здорова ли
ты?
Катерина. Да
что же это я говорю
тебе,
ты девушка.
Варвара.
Что мне
тебя судить! У меня свои грехи есть.
Варвара. А
что за охота сохнуть-то! Хоть умирай с тоски, пожалеют,
что ль,
тебя! Как же, дожидайся. Так какая ж неволя себя мучить-то!
Катерина. Как, девушка, не бояться! Всякий должен бояться. Не то страшно,
что убьет
тебя, а то,
что смерть
тебя вдруг застанет, как
ты есть, со всеми твоими грехами, со всеми помыслами лукавыми. Мне умереть не страшно, а как я подумаю,
что вот вдруг я явлюсь перед Богом такая, какая я здесь с
тобой, после этого разговору-то, вот
что страшно.
Что у меня на уме-то! Какой грех-то! страшно вымолвить!
Феклуша. Милая девушка, все-то
ты за работой!
Что делаешь, милая?
Феклуша. Нельзя, матушка, без греха: в миру живем. Вот
что я
тебе скажу, милая девушка: вас, простых людей, каждого один враг смущает, а к нам, к странным людям, к кому шесть, к кому двенадцать приставлено; вот и надобно их всех побороть. Трудно, милая девушка!
Варвара.
Что же
ты? Неужто не любила никого?
Варвара. Как
ты смешно говоришь! Маленькая я,
что ли! Вот
тебе первая примета: как
ты увидишь его, вся в лице переменишься.
Варвара. Да ведь
ты сама знаешь,
что называть-то?
Варвара. Кланяться
тебе приказал. Жаль, говорит,
что видеться негде.
Катерина. Не жалеешь
ты меня ничего! Говоришь: не думай, а сама напоминаешь. Разве я хочу об нем думать; да
что делать, коли из головы нейдет. Об
чем ни задумаю, а он так и стоит перед глазами. И хочу себя переломить, да не могу никак. Знаешь ли
ты, меня нынче ночью опять враг смущал. Ведь я было из дому ушла.
Варвара.
Ты какая-то мудреная, Бог с
тобой! А по-моему: делай,
что хочешь, только бы шито да крыто было.
Варвара. А не стерпится,
что ж
ты сделаешь?
Кабанова. Ну,
ты помнишь все,
что я тeбe сказала? Смотри ж, помни! На носу себе заруби!
Кабанова.
Что ж
ты стоишь, разве порядку не знаешь? Приказывай жене-то, как жить без
тебя.
Кабанов. Все к сердцу-то принимать, так в чахотку скоро попадешь.
Что ее слушать-то! Ей ведь что-нибудь надо ж говорить! Ну, и пущай она говорит, а
ты мимо ушей пропущай. Ну, прощай, Катя!
Кабанов. Да не разлюбил; а с этакой-то неволи от какой хочешь красавицы жены убежишь!
Ты подумай то: какой ни на есть, а я все-таки мужчина, всю-то жизнь вот этак жить, как
ты видишь, так убежишь и от жены. Да как знаю я теперича,
что недели две никакой грозы надо мной не будет, кандалов этих на ногах нет, так до жены ли мне?
Кабанов. Не разберу я
тебя, Катя! То от
тебя слова не добьешься, не то
что ласки, а то так сама лезешь.
Катерина. Ну, так вот
что! Возьми
ты с меня какую-нибудь клятву страшную…
Кабанова.
Что на шею-то виснешь, бесстыдница! Не с любовником прощаешься! Он
тебе муж — глава! Аль порядку не знаешь? В ноги кланяйся!
Кабанова.
Ты вот похвалялась,
что мужа очень любишь; вижу я теперь твою любовь-то. Другая хорошая жена, проводивши мужа-то, часа полтора воет, лежит на крыльце; а
тебе, видно, ничего.
Кабанова.
Что это
ты, кум, бродишь так поздно?
Дико́й. Ну и, значит, нечего разговаривать.
Что я, под началом,
что ль, у кого?
Ты еще
что тут! Какого еще тут черта водяного!..
Кабанова.
Что ж
ты мне теперь хвалить
тебя прикажешь за это?
Кабанова.
Что? Ничего. А и честь-то не велика, потому
что воюешь-то
ты всю жизнь с бабами. Вот
что.
Кабанова. Ну,
что ж
тебе нужно от меня?
Дико́й. А вот
что: разговори меня, чтобы у меня сердце прошло.
Ты только одна во всем городе умеешь меня разговаривать.
Кабанова.
Чем же
тебя рассердили-то?
Дико́й. Понимаю я это; да
что ж
ты мне прикажешь с собой делать, когда у меня сердце такое! Ведь уж знаю,
что надо отдать, а все добром не могу. Друг
ты мне, и я
тебе должен отдать, а приди
ты у меня просить — обругаю. Я отдам, отдам, а обругаю. Потому только заикнись мне о деньгах, у меня всю нутренную разжигать станет; всю нутренную вот разжигает, да и только; ну, и в те поры ни за
что обругаю человека.
Глаша. У нас.
Тебе нужно,
что ль, его?
Глаша. Нашей бы хозяйке за ним быть, она б его скоро прекратила.
Что ж я, дура, стою-то с
тобой! Прощай! (Уходит.)
Борис (оглядывая местность). Вот
что, Кудряш, мне бы нужно здесь остаться, а
тебе ведь, я думаю, все равно,
ты можешь идти и в другое место.
Неточные совпадения
Анна Андреевна.
Что тут пишет он мне в записке? (Читает.)«Спешу
тебя уведомить, душенька,
что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие, за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к
чему же тут соленые огурцы и икра?
Аммос Федорович. Вот
тебе на! (Вслух).Господа, я думаю,
что письмо длинно. Да и черт ли в нем: дрянь этакую читать.
Батюшка пришлет денежки,
чем бы их попридержать — и куды!.. пошел кутить: ездит на извозчике, каждый день
ты доставай в кеятр билет, а там через неделю, глядь — и посылает на толкучий продавать новый фрак.
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак!
Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)
Что это за жаркое? Это не жаркое.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово:
что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я
тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот
тебе и сейчас! Вот
тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала,
что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает,
что он за ней волочится, а он просто
тебе делает гримасу, когда
ты отвернешься.