Неточные совпадения
Шапкин. Уж такого-то ругателя, как у нас Савел Прокофьич, поискать
еще! Ни за
что человека оборвет.
Борис. Я и слушаю,
что ж мне делать
еще!
Кулигин.
Еще бы не дико! Уж
что говорить! Большую привычку нужно, сударь, иметь.
Борис. Да нет, этого мало, Кулигин! Он прежде наломается над нами, наругается всячески, как его душе угодно, а кончит все-таки тем,
что не даст ничего или так, какую-нибудь малость. Да
еще станет рассказывать,
что из милости дал,
что и этого бы не следовало.
Кудряш. У него уж такое заведение. У нас никто и пикнуть не смей о жалованье, изругает на
чем свет стоит. «Ты, говорит, почем знаешь,
что я на уме держу? Нешто ты мою душу можешь знать! А может, я приду в такое расположение,
что тебе пять тысяч дам». Вот ты и поговори с ним! Только
еще он во всю свою жизнь ни разу в такое-то расположение не приходил.
Кулигин. Как можно, сударь! Съедят, живого проглотят. Мне уж и так, сударь, за мою болтовню достается; да не могу, люблю разговор рассыпать! Вот
еще про семейную жизнь хотел я вам, сударь, рассказать; да когда-нибудь в другое время. А тоже есть,
что послушать.
Феклуша. Бла-алепие, милая, бла-алепие! Красота дивная! Да
что уж говорить! В обетованной земле живете! И купечество все народ благочестивый, добродетелями многими украшенный! Щедростию и подаяниями многими! Я так довольна, так, матушка, довольна, по горлушко! За наше неоставление им
еще больше щедрот приумножится, а особенно дому Кабановых.
Варвара. Так нешто она виновата! Мать на нее нападает, и ты тоже. А
еще говоришь,
что любишь жену. Скучно мне глядеть-то на тебя. (Отворачивается.)
Или рано утром в сад уйду,
еще только солнышко восходит, упаду на колена, молюсь и плачу, и сама не знаю, о
чем молюсь и о
чем плачу; так меня и найдут.
Варвара. Да
что ты уж очень боишься:
еще далеко гроза-то.
Вот
еще какие земли есть! Каких-то, каких-то чудес на свете нет! А мы тут сидим, ничего не знаем.
Еще хорошо,
что добрые люди есть; нет-нет да и услышишь,
что на белом свету делается; а то бы так дураками и померли.
Катерина. Такая уж я зародилась горячая! Я
еще лет шести была, не больше, так
что сделала! Обидели меня чем-то дома, а дело было к вечеру, уж темно, я выбежала на Волгу, села в лодку, да и отпихнула ее от берега. На другое утро уж нашли, верст за десять!
Кабанова. Разговаривай
еще! Ну, ну, приказывай! Чтоб и я слышала,
что ты ей приказываешь! А потом приедешь, спросишь, так ли все исполнила.
Кабанов. Слова как слова! Какие же мне
еще слова говорить! Кто тебя знает,
чего ты боишься! Ведь ты не одна, ты с маменькой остаешься.
Кабанова (ласково). А мне
что! Поди! Гуляй, пока твоя пора придет.
Еще насидишься!
Кудряш. Ты
что ж так долго? Ждать вас
еще! Знаешь,
что не люблю!
1-й.
Еще хорошо,
что есть где схорониться.
Женщина. Толкуй
еще! Все знают,
что с неба; и где был какой бой с ней, там для памяти курганы насыпаны.
Дико́й (топнув ногой). Какое
еще там елестричество! Ну как же ты не разбойник! Гроза-то нам в наказание посылается, чтобы мы чувствовали, а ты хочешь шестами да рожнами какими-то, прости Господи, обороняться.
Что ты, татарин,
что ли? Татарин ты? А? говори! Татарин?
Катерина (Варваре).
Чего ему
еще надо от меня?.. Иль ему мало этого,
что я так мучаюсь. (Приклоняясь к Варваре, рыдает.)
Варвара (громко, чтобы мать слышала). Мы с ног сбились, не знаем,
что делать с ней; а тут
еще посторонние лезут! (Делает Борису знак, тот отходит к самому выходу.)
Кабанов. Нет, постой! Уж на
что еще хуже этого. Убить ее за это мало. Вот маменька говорит: ее надо живую в землю закопать, чтоб она казнилась! А я ее люблю, мне ее жаль пальцем тронуть. Побил немножко, да и то маменька приказала. Жаль мне смотреть-то на нее, пойми ты это, Кулигин. Маменька ее поедом ест, а она, как тень какая, ходит, безответная. Только плачет да тает, как воск. Вот я и убиваюсь, глядя на нее.
Катерина. На беду я увидала тебя. Радости видела мало, а горя-то, горя-то
что! Да
еще впереди-то сколько! Ну, да
что думать о том,
что будет! Вот я теперь тебя видела, этого они у меня не отымут; а больше мне ничего не надо. Только ведь мне и нужно было увидать тебя. Вот мне теперь гораздо легче сделалось; точно гора с плеч свалилась. А я все думала,
что ты на меня сердишься, проклинаешь меня…
Кабанова. А ты уж испугался, расплакался! Есть о
чем. Не беспокойся:
еще долго нам с ней маяться будет.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «Ну,
что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Хотя мы знаем,
что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Еще бокалов жажда просит // Залить горячий жир котлет, // Но звон брегета им доносит, //
Что новый начался балет. // Театра злой законодатель, // Непостоянный обожатель // Очаровательных актрис, // Почетный гражданин кулис, // Онегин полетел к театру, // Где каждый, вольностью дыша, // Готов охлопать entrechat, // Обшикать Федру, Клеопатру, // Моину вызвать (для того, // Чтоб только слышали его).
Бывало, он
еще в постеле: // К нему записочки несут. //
Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Всего,
что знал
еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но в
чем он истинный был гений, //
Что знал он тверже всех наук, //
Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, //
Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За
что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный // В Молдавии, в глуши степей, // Вдали Италии своей.