Кабанов. Нет, постой! Уж на что еще хуже этого. Убить ее за это мало. Вот маменька говорит: ее надо живую в землю закопать, чтоб она казнилась! А я ее люблю, мне ее жаль пальцем тронуть. Побил немножко,
да и то маменька приказала. Жаль мне смотреть-то на нее, пойми ты это, Кулигин. Маменька ее поедом ест, а она, как тень какая, ходит, безответная. Только плачет да тает, как воск. Вот я и убиваюсь, глядя на нее.
Неточные совпадения
Борис.
Да нет, этого мало, Кулигин! Он прежде наломается над нами, наругается всячески, как его душе угодно, а кончит все-таки
тем, что не даст ничего или так, какую-нибудь малость.
Да еще станет рассказывать, что из милости дал, что
и этого бы не следовало.
Борис. Кабы я один, так бы ничего! Я бы бросил все
да уехал. А
то сестру жаль. Он было
и ее выписывал,
да матушкины родные не пустили, написали, что больна. Какова бы ей здесь жизнь была —
и представить страшно.
Скоро сказка сказывается,
да не скоро дело делается; водят их, водят, волочат их, волочат; а они еще
и рады этому волоченью,
того только им
и надобно.
Кабанов.
Да зачем же ей бояться? С меня
и того довольно, что она меня любит.
Варвара.
Да ведь
и у нас
то же самое.
А
то, бывало, девушка, ночью встану — у нас тоже везде лампадки горели —
да где-нибудь в уголке
и молюсь до утра.
И теперь иногда снится,
да редко,
да и не
то.
Варвара. Вздор все. Очень нужно слушать, что она городит. Она всем так пророчит. Всю жизнь смолоду-то грешила. Спроси-ка, что об ней порасскажут! Вот умирать-то
и боится. Чего сама-то боится,
тем и других пугает. Даже все мальчишки в городе от нее прячутся, грозит на них палкой
да кричит (передразнивая): «Все гореть в огне будете!»
Вот еще какие земли есть! Каких-то, каких-то чудес на свете нет! А мы тут сидим, ничего не знаем. Еще хорошо, что добрые люди есть; нет-нет
да и услышишь, что на белом свету делается; а
то бы так дураками
и померли.
Варвара. Ну, а ведь без этого нельзя; ты вспомни, где ты живешь! У нас весь дом на
том держится.
И я не обманщица была,
да выучилась, когда нужно стало. Я вчера гуляла, так его видела, говорила с ним.
Кабанов.
Да не разлюбил; а с этакой-то неволи от какой хочешь красавицы жены убежишь! Ты подумай
то: какой ни на есть, а я все-таки мужчина, всю-то жизнь вот этак жить, как ты видишь, так убежишь
и от жены.
Да как знаю я теперича, что недели две никакой грозы надо мной не будет, кандалов этих на ногах нет, так до жены ли мне?
Дико́й. Понимаю я это;
да что ж ты мне прикажешь с собой делать, когда у меня сердце такое! Ведь уж знаю, что надо отдать, а все добром не могу. Друг ты мне,
и я тебе должен отдать, а приди ты у меня просить — обругаю. Я отдам, отдам, а обругаю. Потому только заикнись мне о деньгах, у меня всю нутренную разжигать станет; всю нутренную вот разжигает,
да и только; ну,
и в
те поры ни за что обругаю человека.
Кудряш.
Да что: Ваня! Я знаю, что я Ваня. А вы идите своей дорогой, вот
и все. Заведи себе сам,
да и гуляй себе с ней,
и никому до тебя дела нет. А чужих не трогай! У нас так не водится, а
то парни ноги переломают. Я за свою…
да я
и не знаю, что сделаю! Горло перерву!
Катерина.
И то! Надуматься-то
да наплакаться-то еще успею на досуге.
Варвара. Ну так что ж! У нас калитка-то, которая со двора, изнутри заперта, из саду; постучит, постучит,
да так
и пойдет. А поутру мы скажем, что крепко спали, не слыхали.
Да и Глаша стережет; чуть что, она сейчас голос подаст. Без опаски нельзя! Как же можно!
Того гляди в беду попадешь.
Варвара. Сейчас с мужем на бульвар пошли,
и маменька с ними. Пройди
и ты, коли хочешь.
Да нет, лучше не ходи, а
то она, пожалуй,
и вовсе растеряется.
Комета ли идет — не отвел бы глаз! красота! звезды-то уж пригляделись, всё одни
и те же, а это обновка; ну, смотрел бы
да любовался!
Кабанов. Поди-ка поговори с маменькой, что она тебе на это скажет. Так, братец, Кулигин, все наше семейство теперь врозь расшиблось. Не
то что родные, а точно вороги друг другу. Варвару маменька точила-точила; а
та не стерпела,
да и была такова — взяла
да и ушла.
Катерина. На беду я увидала тебя. Радости видела мало, а горя-то, горя-то что!
Да еще впереди-то сколько! Ну,
да что думать о
том, что будет! Вот я теперь тебя видела, этого они у меня не отымут; а больше мне ничего не надо. Только ведь мне
и нужно было увидать тебя. Вот мне теперь гораздо легче сделалось; точно гора с плеч свалилась. А я все думала, что ты на меня сердишься, проклинаешь меня…
Кабанова. Не пущу,
и не думай! Из-за нее
да себя губить, стоит ли она
того! Мало нам она страму-то наделала, еще что затеяла!
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра,
да и то в минуту самого головоломного дела.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Теперь у нас дороги плохи, // Мосты забытые гниют, // На станциях клопы
да блохи // Заснуть минуты не дают; // Трактиров нет. В избе холодной // Высокопарный, но голодный // Для виду прейскурант висит //
И тщетный дразнит аппетит, // Меж
тем как сельские циклопы // Перед медлительным огнем // Российским лечат молотком // Изделье легкое Европы, // Благословляя колеи //
И рвы отеческой земли.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий //
И нашей братье рифмачам // Кричит: «
Да перестаньте плакать, //
И всё одно
и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав,
и верно нам укажешь // Трубу, личину
и кинжал, //
И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —